и примула с желтым ободком. Поскольку я уехала во Францию через день-другой после и не видела вас много месяцев, воспоминание о вас и о том, как вы ели вишни на Бернерз-стрит, жило во мне и весьма меня радовало, а нынче меня весьма радует то, что мне вновь припомнился тот случай. Когда-нибудь вскоре мне будет от вас весточка, n’est-ce pas?
– Ну и начало романа!
– Никакого романа. Он отказал, она умерла, он жалел.
– Как мог он противиться? Я подумывала прочесть вам прелестный фрагмент из Хоторна, но после такого – нет. Даже в такую ночь, как эта. Не стоит ли нам быть где-нибудь снаружи?
– Одним глазком взглянуть бы на матч. «Карды» играют. Знаете, Мужик Стэн уходит на покой[152].
Посреди четвертого иннинга Мод вышла наружу; как будто ночь ожидала ее, а она – ночь. Непрочтенные слова пели у нее на языке: До того сладко прохладна была атмосфера после всего лихорадочного дня, что летний вечер можно было вообразить как брызги рос и жидкого лунного света – с толикою ледяной свежести в них – из серебряной вазы…[153] От травы у ее ног и до самых Плеяд читала она всю ночь целиком. Сквозь низкий редкий слой дымки на безлюдные газоны, на гейзеры листвы, вздымавшиеся вокруг стеблей, которые они собою скрывали, сияло три четверти луны. В теплом воздухе было довольно прохлады, чтобы ощущалась она как милостивый выдох. В воздухе не разносилось ни звука – по крайней мере, таких, в какие следовало вслушаться; ни ночной птицы, ни гудящего автомобиля. Пока Мод разбирала узоры, выученные при дневном свете, невозмутимый вид перед нею ширился. Каждое распознание растворяло предмет свой и призывало ее осознание присвоить то, что залегало дальше, за этой линией живой изгороди или тем изгибом дороги. Мод вернулась позвать с собой Элизабет; заметив, как та съежилась перед грубо раскрашенным экраном, она не стала ее беспокоить. Обошла вокруг дома и остановилась у дальней его стены. Подняв голову, увидела высящуюся крышу со щипцом, четкую в свете едва сокрытой луны, – ее дом, ее собственный. Поближе к лесу, где ее низкие кусты и декоративный покров вливались в путаницу дикой растительности очертаниями помягче, она села на старые качели – на них сидела она с Присциллой на коленях, а быть может, и мать качала Мод в детстве. Наверняка такие вечера бывают в России. Мод подумала о Татьяне: поздно такой вот ночью пишет это свое письмо Онегину. Мод никакого письма писать не требовалось, не было у нее никакой тоски по любви. Отцовский дом ей достался по завещанию – не столько владение, сколько то пространство, в котором избегают раздела память и греза. В нем сидит Элизабет, которая ее любит, зная ее так, как сама она, возможно, себя никогда не узнает, и в него вернутся все ее люди: и Полин, и Аллан, и Присцилла. Она примет их обратно в свою жизнь. Она не позволит им удовольствоваться меньшим.