Христианская забота о правильном использовании смертного часа, посредством наставления, исповеди, причастия и последних обрядов, понимается в этом смысле: отсюда и христианские молитвы о защите от внезапного конца.

Умирание, однако, следует рассматривать как действительную цель жизни: в момент умирания решается все, что было только подготовлено и инициировано всем ходом жизни.

(ib. 730.)

В час смерти все таинственные силы (хотя на самом деле они коренятся в нас самих), определяющие вечную судьбу человека, собираются вместе и приходят в действие. Из их конфликта возникает путь, который ему теперь предстоит пройти, а именно: готовится его палингенезия, вместе со всеми благами и горестями, которые в ней заложены и с этого момента бесповоротно определены.

В этом заключается основа самого серьезного, важного, торжественного и страшного характера смертного часа. Это кризис в самом сильном смысле этого слова, Страшный суд.

(Parerga I. 238.)

Вместе с Платоном хочется сказать: «О великий! – Когда маленькие дети боятся, няня должна петь. Должен ли Шопенгауэр – должен ли он действительно?

Это подходящее место, чтобы сказать несколько слов о самоубийстве. Шопенгауэр, как человек, совершенно свободен от предрассудков по отношению к ней, за что я отдаю ему должное. Осуждать самоубийство могут только холодные, бессердечные люди или те, кто погряз в догмах. Благословенны мы все, что нежная рука открыла перед нами дверь, через которую, когда жара в знойном зале жизни становится для нас невыносимой, мы можем войти в тихую ночь смерти. Только самый грубый деспотизм может наказывать за попытку самоубийства.

Если уголовное правосудие осуждает самоубийство, то это не является церковно обоснованной причиной и, более того, просто смешно: ведь какое наказание может удержать того, кто стремится к смерти? Если наказывают за попытку самоубийства, то наказывают за неуклюжесть, из-за которой она не удалась.