Самонадеянно мнивший себя знатоком в любом деле, Николай лично контролировал все области государственной и общественной жизни. «Он чистосердечно и искренне верил, что в состоянии всё видеть своими глазами, всё слышать своими ушами, всё регламентировать по своему разумению, всё преобразовать своею волею» (А. Ф. Тютчева); «…он путался во всё… Эта глава хотела быть и руками двигающими, и ногами бегающими…» (М. А. Дмитриев). Конечно, в первую очередь царственный надзор коснулся любимой игрушки — армии. Д. А. Милютин, служивший в Военном министерстве во время Крымской войны, вспоминал, что «император Николай принимал на себя лично инициативу всех военных распоряжений», поэтому «на самые маловажные подробности испрашивалось высочайшее разрешение и утверждение. Едва ли возможно довести военное управление до более абсолютной централизации… Государь с необыкновенной отчётливостью следил за распоряжениями местным начальникам, за передвижением каждого батальона и часто в своих записках входил в такие подробности, которые только связывали руки начальникам и затрудняли их, тем более что при тогдашних средствах сообщения повеления Государя доходили поздно до отдалённых мест, когда по изменившимся обстоятельствам полученные Высочайшие указания оказывались уже совершенно несвоевременными».

Особое внимание самодержец, управлявший, будучи великим князем, инженерной частью, уделял градостроительству: «В Петербурге ни один частный дом в центре города, ни одно общественное здание в России не возводилось без его ведома: все проекты на такие постройки он рассматривал и утверждал сам»[569]. Руководствуясь собственными вкусами, он формировал собрание картин Эрмитажа: «Слишком веря в себя и в свою непогрешимость, император Николай Павлович свершал иногда ошибки непоправимые. К ним принадлежит и знаменитый аукцион эрмитажных картин, вследствие которого почти половина сокровищ Эрмитажа, сокровищ из коллекции Брюля и Барбариго, была продана с молотка за гроши»[570].

Николай сам вызвался быть цензором Пушкина. Сам допрашивал Полежаева. Гнался за студентами, надевшими фуражки вместо шляп, и арестовывал их за это. Решал вопрос (отрицательно) о возможности лакеям Английского клуба носить пуговицы на задних клапанах. Н. И. Пирогов рассказывает, что в середине 1830-х гг. для того, чтобы ему можно было прочитать курс хирургической анатомии при петербургской Обуховской больнице, потребовалось высочайшее разрешение. Примеры можно множить и множить. «Централизация и личное усмотрение» — вот главные черты николаевского администрирования[571].