Новые законы могли приниматься и вообще без всякого рассмотрения в ГС — через Комитет министров, императорскую канцелярию, по итогам «всеподданнейших докладов» отдельных министров. Значение Сената также продолжало падать, его функции свелись к роли «исключительно высшего судебного учреждения. Ни о каком сенатском надзоре за закономерностью высшей администрации при таких условиях говорить не приходилось»[580].

Чёткого разграничения законодательной и исполнительной власти при Николае так и не сложилось, да он и вряд ли к этому стремился. Строгий законник Дмитриев сетовал: «Государь, требовавший от всех непоколебимой справедливости, сам, кажется, не признавал никакого закона, кроме своей воли…».

В актив Николаю Павловичу обычно ставят создание (благодаря титаническим усилиям Сперанского) Полного собрания и Свода законов Российской империи. Это, конечно, огромное достижение — наконец-то хаос российского законодательства был приведён в определённый порядок. Но всё же Свод законов был лишь внешней систематизацией исторически накопившегося законодательного материала, а не целостным кодексом гражданского права, подобным Кодексу Наполеона. «Наши Своды, к сожалению, даже в самый день их издания всегда более — история, нежели статистика законодательства», — записал в 1843 г. в дневнике Корф. Крупнейший русский правовед Н. М. Коркунов вообще отрицал, что Свод имеет характер закона[581].

Гонения на мысль

Гонения на мысль

Отстаивая принцип самодержавия в его полнейшей неприкосновенности, Николай I не терпел никакой общественной инициативы. «У нас ныне подозрительно смотрят на всё, что делается соединённым силам и имеет хоть тень общественного характера», — отметил в дневнике 1827 г. цензор А. В. Никитенко.

Дворянское самоуправление и ранее обладало довольно скромными правами, при Незабвенном оно уже и формально стало придатком государственного аппарата. По положению 1831 г. дворянские общества были приписаны к Министерству внутренних дел, а дворяне, служившие по выборам, — обязаны носить мундир этого ведомства. Дворянские собрания находились под полным контролем губернатора — они могли созываться только с его дозволения и по его распоряжению. В 1848 г. вышел запрет на создание благотворительных обществ: бедным предписывалось помогать либо индивидуально, либо через посредничество Приказов общественного призрения.

Но главную опасность император справедливо видел в сфере, трудноуловимой для власти, — в мире идей, где ценность неограниченной монархии давно уже была поставлена под сомнение. «Основное начало нынешней политики очень просто: одно только то правление твёрдо, которое основано на страхе; один только тот народ спокоен, который не мыслит», — сетовал в 1835 г. Никитенко. «…Мысль и её движение теперь подозрительны, какое бы ни было их направление», — писал в частном письме начала 1850-х гг. славянофил А. С. Хомяков. «С самого начала царствования Николай Павлович смотрел неблагоприятно на литераторов как на людей мыслящих, следовательно опасных деспотизму, а вследствие этого почитал опасною и литературу… бунтом почитал он всякую мысль, противную деспотизму. И потому малейший повод к толкованиям служил уже к подозрению…», — вспоминал М. А. Дмитриев. Николаевская эпоха — время непрекращающейся войны власти против свободы мысли, в особенности против русской литературы и журналистики. Многие эпизоды этой войны хорошо известны, потому лишь упомянём их без подробностей.