О том, до какого абсурда доходили «цензурные оргии», свидетельствует, например, такой эпизод, рассказанный А. И. Дельвигом (кузеном поэта): «Жена моя положила на музыку несколько русских песен и романсов. В 1851 году она вздумала литографировать свои музыкальные пиесы, которых слова были уже неоднократно напечатаны [курсив мой. — С. С.]. Позволение цензуры тогда требовалось не только для литографирования музыкальных нот, но даже на гравирование простой графленой бумаги. Много было хлопот для получения дозволения от попечителя Петербургского учебного округа Мусина-Пушкина, который окончательно запретил печатание нот на слова Пушкина „Дар напрасный, дар случайный“ и на ответ на это стихотворение [митрополита Филарета (Дроздова)], начинающийся словами: „Не напрасно, не случайно“».

Под ударом оказалась не только актуальная словесность, но и исторические сочинения о событиях более чем двухвековой давности. Так, запрету подвергся перевод записок Джильса Флетчера «О государстве Русском» (1591), которые обильно цитировались нами во второй главе. Показательно, что современники увидели там явные переклички с современностью. Корф записал в дневнике: «…оказалось в этой книге: во-1x, самый злостный и едкий разбор нашего самодержавного образа правления [и всего общественного устройства] в таких красках, из которых весьма многие могли бы быть приведены и к настоящему времени, и во-2х, ещё более полный насмешливый разбор не только обрядов, но и самых догматов нашего православия… Таким образом, пока здесь строго запрещают Кюстина и других мелких иностранных памфлетистов; пока тщательно вырезываются из заграничных газет все эфемерные выходки на наш счёт; пока, наконец, наш [цензурный] Комитет неослабно следит за каждою предосудительною мыслию, за каждым неосторожным или необдуманным словом, — в Москве, в центре нашей народности, напечатано, на отечественном языке, 106 страниц, мелким шрифтом, самых жестоких сарказмов, самой лютой критики на все основы нашей общественной и религиозной жизни: ибо, как уже я сказал, настоящая Россия во многом совершенно схожа с её прошедшим». В 1842 г. была запрещена драма И. И. Лажечникова «Опричник» из эпохи Ивана Грозного — в связи с опасением, что она может бросить тень на принцип самодержавной власти.

Под подозрение попадали даже сакральные тексты. По воспоминаниям А. Д. Блудовой, председатель цензурного «Комитета 2 апреля 1848 года» Д. П. Бутурлин «хотел, чтобы вырезали несколько стихов из акафиста Покрову Божией Матери, находя, что они революционны», ибо там «есть опасные выражения», например «Радуйся, незримое укрощение владык жестоких и зверонравных» и «Совет неправедных князей разори; зачинающих рати погуби…». На возражение отца мемуаристки Д. Н. Блудова: «Вы и в Евангелии встретите выражения, осуждающие злых правителей» Бутурлин как бы в шутку ответил: «Если б Евангелие не было такая известная книга, конечно, надобно б было цензуре исправить ее».