Под давлением высших вельмож империи Александр I отступил и отказался от поддержки этой конкретной реформаторской инициативы. Его собственный энтузиазм по поводу проведения крестьянской реформы, о чем свидетельствует его заказ на несколько специальных проектов, очевидно, перевешивался как его страхом перед громким противодействием этой реформе со стороны дворянства, так и сомнительной репутацией таких персон, как Тургенев и Каразин, которые были одними из главных ее сторонников. Некоторые полагали, как, например, балтийский сторонник освобождения крестьян Тимофей фон Бок, что монарх «использует освобождение крестьян только в качестве повода, чтобы подавить единственный класс, который до сих пор сопротивлялся проявлениям тирании»[724].

Глубоко подавленный отказом царя создать Общество добрых помещиков, Тургенев отметил в дневниковой записи от 1 июня 1820 года, что эта неудача фактически положила конец надеждам на крестьянскую реформу и, следовательно, ее безнадежность достигла высшей степени. Как отметил Тургенев в следующей записи через неделю, общественное мнение обратилось против тех, кто поддержал создание общества: «Публика восстает в особенности против наших имен. <…> я, покуда, уверился, что негодование против нас происходит от того, что о нас разумеет эта публика как о людях опасных, о якобинцах»[725]. Действительно, шептали о том, что братьям Тургеневым было хорошо способствовать освобождению крестьян, поскольку, будучи владельцами немногих крепостных, они мало что теряли, в то время как Воронцов, у которого было несколько тысяч крестьян, провоцировал реальную опасность подстрекательства их к восстанию.

Настроение Тургенева не улучшилось несколько недель спустя, когда в его дневниковой записи от 15 августа появился риторический вопрос: «Неужели суждено мне переступить за гробовую доску, не видав правды, свободы в моем отечестве». Тургенев был глубоко разочарован отсутствием сочувствия со стороны царя, и особенно В. П. Кочубея, к инициативам братьев по освобождению и в более общем плане тем очевидным фактом, что подавляющее большинство дворянского общества все еще отвергало «благословенную свободу». Неудача их инициативы была типичной для русской жизни, по мнению Вяземского, который писал Тургеневу: «Ни век Екатерины, со всею уродливостью своею, век, много обещавший, ни 1812 год, — ничто не могло нас расшевелить. Пошатнуло немного, а тут опять эта проклятая Медузина голова, то есть невежество гражданское и политическое, окаменило то, что начинало согреваться чувством»[726].