Другой современник, А. К. Гриббе, охарактеризовал аракчеевские годы как «время железное, мрачное, по своей жестокости», когда «чуть ли не вся Россия стоном стонала под ударами». Для Гриббе именно беспричинное и произвольное насилие было худшей чертой аракчеевщины, «темных дней Аракчеева»: «Били в войсках, в школах, в городах и деревнях, на торговых площадях и в конюшнях, били и в семьях, считая битье какою-то необходимою наукою — учением»[829].

По мнению Н. И. Тургенева, паранойя правительства в его стремлении к безопасности и социальному контролю иногда достигала гротескных размеров. Он приводит в пример странный случай слепого англичанина, который, решив совершить кругосветное путешествие и опубликовать его описание, посетил Санкт-Петербург, путешествовал по России и добрался до Сибири. Там его приняли за шпиона, и из Санкт-Петербурга оперативно был получен приказ сопроводить незадачливого путешественника до границы. Инцидент со слепым английским шпионом, по мнению Тургенева, свидетельствовал о том, что «в то время не было никого, вплоть до благочестивых протестантских миссионеров <…> кто бы не казался подозрительным нашему правительству: оно изгоняло даже желавших вести святую пропаганду в отдаленнейших областях империи, видя в них проводников европейского либерализма». Тургенев совершенно ясно понимал последствия такого всеобъемлющего контроля: «Это было виной политического порядка, делавшего тайные общества необходимыми»[830].

Судьба феноменально успешной «Истории государства Российского» Карамзина является еще одним примером усиления контроля. В 1816 году генерал А. А. Закревский прекратил ее печатание в военной типографии на том основании, что она не прошла цензуру, несмотря на личное одобрение царя. Фактически, Александр I объявил себя единственным цензором Карамзина и без дальнейшего вмешательства выделил средства на публикацию его истории[831]. Современники Карамзина находили некоторые отрывки из работы официального историографа освежающе откровенными. В. И. Штейнгейль с удовлетворением отметил, что в 10‐м томе бестселлера правление Ивана Грозного описывается со «всеми ужасами неограниченного самовластия» и что теперь «одного из великих царей можно открыто именовать тираном»[832].

Мы также находим комментарий по поводу честного взгляда Карамзина на Ивана IV в протоколе публичного собрания Императорской Российской академии 8 января 1820 года. Он прилагается к письму И. И. Дмитриева от 26 января к П. А. Вяземскому и предполагает, что Карамзину нечего было бояться цензора. Судя по протоколу, зрители имели «неизъяснимое удовольствие слышать многие места из IX тома „Истории государства Российского“, читанные самим автором». Его рассказ о постепенном изменении характера Ивана Грозного, его жестокости и притеснениях был встречен «глубоким молчанием в зале, умилением и даже слезами». Однако настроение быстро изменилось, когда Карамзину под бурные аплодисменты вручили золотую медаль, что стало «случаем первым в своем роде, днем незабвенным в летописях Академии»[833].