Официальный взгляд на растущую потребность в цензуре содержится в записке министра полиции А. Д. Балашова от 25 января 1816 года[826]. Он утверждал, что эта важная система контроля была разработана в ответ на увеличение количества произведений, импортируемых из‐за границы, которые «могут иметь вредное влияние на мнение народное». Министерство было особенно заинтересовано в изучении книг исторического, политического и даже художественного (романического) характера. Записка завершается рядом вопросов о параметрах цензуры, осуществляемой министерством, которые дают некоторое представление о неуверенности самого Балашова относительно того, какая степень открытости может считаться приемлемой. Это понятно, поскольку цензура в России всегда менялась по своей строгости в зависимости от политических требований времени.

В записке Балашова 1816 года были подняты следующие спорные вопросы: до какой эпохи российской истории допустимо отрицательное упоминание ее правителей, ее министров и других выдающихся личностей? Тот же вопрос относится и к «историческим событиям» в целом. Что касается недавней истории, следует ли запрещать ложные или искаженные описания крупных сражений, например при Аустерлице и Эйлау? Следует ли разрешить общие оскорбления в адрес всех русских, особенно во французских публикациях, где их по-разному называют «жестокими варварами», «рабами», «пьяницами» и так далее? Очевидно, опасения по поводу «фейковых новостей» имеют давнюю историю. Одним из последних пунктов в списке вопросов был следующий: «Позволять ли сочинения о необходимости уничтожения рабства, коль скоро оныя не могут иметь сильного влияния на расположение умов?»

Тот факт, что министр запросил конкретное руководство, указывает на то, что вопрос о реформе крепостных, безусловно, был предметом публичных дебатов к началу 1816 года, и не только в зарождающихся тайных обществах декабристов. Вигель вспоминал, что в годы, непосредственно последовавшие за поражением Наполеона, и особенно после оккупации Парижа, «[в]се говорили смело, даже нескромно, всякий что хотел: время самое удобное для распространения вольнодумства». Но он отметил, что меры, принятые с 1820 года, отражали гораздо более строгую позицию правительства в ответ на «явно дерзкие поступки»[827].

Цензура, общественный контроль и принуждение к подчинению на этом этапе российской истории связаны прежде всего с именем А. А. Аракчеева. В своих мемуарах Л. Н. Энгельгардт вспоминал, что ощутимое изменение к худшему произошло после возвращения Александра I в декабре 1820 года с Конгресса в Троппау, созванного в октябре того же года, чтобы утвердить право Священного союза вмешаться в поддержку правителя любого государства, которому угрожает «незаконная» смена правительства. С этого момента «строго надзирали за авторами и журналами, чтобы ничего не писали о конституциях и касающегося до правительства». Энгельгардт связывал этот сдвиг прежде всего с графом Аракчеевым, который теперь «взял сильную власть» и чей «суровый и жестокий нрав обратил к себе ненависть всех русских». Среди них были и несчастные крестьяне-призывники военных поселений, которые, как отмечал Энгельгардт, в 1817 году были созданы в Новгородской, Белорусской, Воронежской и Харьковской губерниях, «по поводу чего происходили беспокойства, а особенно за бритие бород, но строгими мерами все приведено в порядок»[828].