Я смотрю на мисс Боннард. Все остальные смотрят на меня. Почему Роберт не вмешивается? Почему продолжает сидеть? Потому, что, как и все остальные, поражен новым поворотом событий. Он планирует новую стратегию. В самом деле? Планирует? Мне хочется опровергнуть многое из того, что сказала мисс Боннард, но для этого нужно в первую очередь суметь заговорить. Все, что я в состоянии выдавить, это вялое: «Неправда…» — но я так и не решаюсь взглянуть на присяжных.

— Миссис Кармайкл, — говорит мисс Боннард. При этом она смотрит не на меня, а прямо перед собой, как будто размышляет вслух и приглашает присяжных следить за ходом ее мысли. Она говорит твердо, но без осуждения. Она просто констатирует факты. — Только вчера с этой же свидетельской трибуны, находясь под присягой, вы уверяли суд, что находитесь в счастливом браке, что никогда не изменяли мужу, и настаивали, что ваши отношения с мистером Марком Костли были исключительно платоническими. Вы лгали мужу, вы лгали полиции, и вы лгали суду. — Она делает паузу и снисходительно смотрит на меня. — Вы лгунья, не так ли?

— Нет… — слабо возражаю я.

— Хотите, чтобы я еще раз перечислила всех, кому вы лгали? У вас была связь с мистером Марком Костли, которую вы скрыли от вашего мужа, от полиции и от суда. Данные под присягой показания, протокол судебного заседания… — Она возвышает голос и добавляет в него нотку возмущения: — Неужели я должна повторить все сначала? Вы лгали мужу, вы лгали полиции и лгали суду!

— Да, — шепчу я.

Я готова сказать что угодно, лишь бы кончилась эта пытка. Я была бы счастлива оказаться в своей цементной подземной камере с ее нелепыми ярко-желтыми стенами и ярко-синим полом, лишь бы мне позволили свернуться калачиком на деревянной скамье. Я сделаю и скажу все, что они хотят, пусть только оставят меня в покое.

— Простите? — Она вопросительно поворачивает голову в мою сторону, но сама при этом смотрит на присяжных.

— Да.

Она ждет, пока смолкнет эхо этого короткого слова, потом спокойно говорит:

— Больше нет вопросов, милорд, — и садится.

23

23

Придет время, когда я смогу думать о яблоневом цвете. Лежать у себя в саду в гамаке, натянутом между двумя яблонями, смотреть вверх на белые соцветия на черных ветках и гадать, действительно ли в доиндустриальную эпоху в Яблоневом дворике росли яблони. Или название этой улочки, как и множества других, взято с потолка.

Но пока говорить об этом рано. Пока я все еще сижу на свидетельской трибуне, отвечая на враждебные вопросы миссис Прайс, хотя, дорогой Марк Костли, благодаря усилиям твоего адвоката у обвинения почти не осталось работы.