И смотрит на меня.

И я тут же становлюсь вполовину меньше и вполовину больше.

Я оседаю на свое импровизированное ложе, прижимаю дочь к себе и придвигаю к груди, чтобы она могла присосаться. Она сразу же, почти без усилий, хватает сосок. Я смутно чувствую, как выпадает плацента, но слишком сосредоточена на лице младенца, чтобы обращать на это внимание. Она такая крошечная. Не знаю, удается ли ей добыть что-нибудь из моей неподготовленной груди. Я перекусываю пуповину зубами и заворачиваю девочку в свою нижнюю майку с начесом. Я не могу даже вынести мысли о том, чтобы выпустить ее из рук, оторваться от нее хотя бы на мгновение, но мне нужно одеться, иначе я замерзну до смерти. Поэтому я кладу ее, неуклюже натягиваю одежду и снова прижимаю дочь к груди, прикрывая полами теплого пальто. У меня совсем не осталось сил, ноги почти парализованы слабостью. Промежность сильно кровоточит, и это меня пугает, но отдыхать некогда, мне нужно отнести девочку в тепло, туда, где о ней позаботятся. Так что я собираю последние капли воли, встаю и пускаюсь в путь.

Маленькое существо спит у меня на руках. Нас обе их успокаивает запах друг друга. Я отдаю ей все тепло, которое у меня есть. Оставляя позади кровавый след.

Внезапно я понимаю, что впереди меня идет фигура, под которую я подстраиваю свой шаг.

— Папа! — кричу я, и он останавливается. Поворачивается.

— Девочки мои, — с беспредельной любовью произносит он.

— Куда же ты пропал? — спрашиваю я.

— Ушел в лес.

Я проглатываю застарелый болезненный ком.

— Там о тебе заботятся?

Отец улыбается.

— Да.

Я закрываю глаза.

— Ну разве она не красавица, — говорит он, шагая теперь рядом со мной. — Не останавливайся, дорогая.

— Я так устала.

— Знаю. Но я покажу тебе дорогу.

Я иду вслед за отцом между деревьями, пока наконец он не пропадает среди падающего снега.