Внизу, столкнувшись в упор с самим собой в зеркале, останавливаюсь. Бормочу что-то невнятное своему отражению. Долго, до выпученных глаз без всякой симпатии всматриваюсь. Надбровные дуги, обведенные снизу черными сросшимися бровями, бледные щеки, на которых никогда не было и не будет румянца, узкие губы с натянутой на них усмешкой. Вместо зрачков пустые глазницы. Саднящий взгляд, идущий из черной их глубины, – как у человека, только что поджегшего собственный дом! Дом со стеклянным потолком в спальне, где мечтал жить с любимой женщиной… Лицо стекает по поверхности зеркала тусклыми багровыми языками пламени. Никак не попадает в фокус… Странно, что никто из прохожих до сих пор не замечает!

Режущая боль в груди не дает дышать. То поднимается прямо к горлу, то падает глубоко в живот. Трясутся руки. Трясется все тело, распадается на части, и, кажется, каждый мускул трясется отдельно, отдельно от всех остальных.

– Ну и пусть! Отлично!

С трудом раскрываю кулак, нехорошо ухмыляюсь самому себе, но зеркало словно не впускает в себя гримасу. Изо всех сил зажмурив веки и глубоко вдохнув, вытираю плечом щеку и ныряю с головой в водоворот вращающейся двери. Но воздушная волна с силой отбрасывает назад. На секунду высовывает из волны свою омерзительную голову Большой Клауст. Но не обращаю внимания и, зажмурившись, снова бросаюсь в водоворот.

После нескольких попыток выскакиваю наконец на улицу. Темнота прыгает на меня, мгновенно облепляет, но продолжаю бежать.

Шесть месяцев высоко горела моя любовь. И всего за пару часов – дотла! Теперь по колено в золе бегу к машине. Остервенело пинаю коленями перемешанную с золой вязкую темноту, пытающуюся остановить. Расплавившиеся мозги при каждом шаге больно ударяют в стенки черепной коробки, и эхо удваивает удары… То, что остается позади, останется там навсегда.

И как только оказываюсь внутри своей верной тарантайки, телефонный аппарат под ногами бьет истеричная дрожь. Задыхающийся голос Лиз – Лиз, той, что уже нет, – весь не умещается в трубку. Перехлестывает через края. Мечется по кабине. Наталкивается на свои отражения. Ее чужое лицо с движущимися губами проступает на ветровом стекле.

– Ответчик, Влюбленный, ради бога, не уезжай! Сейчас к тебе спущусь! Прости меня! Я вела себя как идиотка. Не знаю, что на меня нашло. Я люблю тебя, ты слышишь?!

Слабая вспышка света в конце извилистой дороги длиной в сто пятьдесят дней. Вспышка, которая тут же исчезает: позади Лиз слышен приглушенный – сквозь зубы, носом – смешок Спринтера, а затем более отчетливо на русском: «Близнец наш выбежал, рыдая». Кроме этой фразы, я не способен что-либо слышать. Услышал и увидел уже намного больше, чем надо. Бросаю трубку с захлебывающейся Лиз и со смешком Спринтера позади ее. Изо всех сил ударяю кулаком по верезжащему телефонному аппарату. Потом еще и еще… И эти удары один за другим вбивают итог шести месяцев моего процесса, всего, что было у меня с Лиз, всего моего теперешнего одиночества…