– Никогда не мог понять, за что б ты так не любишь меня? – переходит на русский Спринтер и скрещивает руки на груди. – Поосторожнее б, братан! Может плохо кончиться. Ты б ведь хорошо знаешь… – Глубокие выдохи в конце фраз, тон, которым они произносятся, добавляют дополнительный вес заключенной в них угрозе. В назойливой частице сомнения «б», на которую его выдохи теперь так часто натыкаются, уже никакого сомнения не слышно. Вместо него пробормотанное наспех грязное слово. – Ты б, слышишь?

Испуганный свечной огонек рванулся было ко мне, но тут же покорно вернулся на свое место.

– Слышу, не глухой.

Физиономия Спринтера становится совсем белой. Широкая вертикальная жила вздулась на лбу. Взгляд, сейчас скользящий по лезвию ножа, не употребляя тяжелого мата, перевести на слова вряд ли возможно. Опускает голову, сначала медленно, а потом очень резко, словно ставит в воздухе восклицательный знак, подтверждающий свершившийся факт. Еще с детства, с тех пор, когда у нас был свой, лишь нам двоим понятный язык, хорошо знаю этот жест. Использовали его, чтобы предостерегать друг друга, когда один собирался совершить непоправимую глупость.

Но меня, уже ослепшего от боли, не остановить. Все тело горит, точно носятся по нему, кусают со всех сторон миллионы горящих муравьев. Заползают в глаза, в уши, в извилины мозга. Заглатывают там весь кислород. Пожирают сгоревшие нейроны. И, чтобы избавиться от них, надо крушить все подряд. Еще секунда – и разбегутся в ужасе со стен этого проклятого ресторана кружащиеся прямоугольнички электрического света. Стены рухнут. Обвалится, разобьется на кусочки разноцветной мозаики потолок с подвешенным зеркальным шаром. Небо станет ярко-красным. Затрясется земля. Огромные огненные псы ворвутся и начнут рвать на куски сидящих за столиками… (Ну что ты стоишь?! Бей или беги!) И я, сам того не осознавая, выбираю оба…

Широким движением руки, будто изо всех сил нанося оплеуху – новой Лиз? брату? своему прошлому? – сбрасываю со стола блюдо со льдом и устричными раковинами. Вместе с ними – наверное, и не совсем случайно – со стола летит и нож… Шесть месяцев жизни вдребезги!

Немая сцена. Люди за соседними столиками застывают с поднятыми вилками. На которых нанизаны темные кубики мяса. Выстроились вдоль стены притихшие официанты. Воздух вокруг мелко подрагивает.

Хватаю со стула пальто. Иду сквозь перламутровый треск раковин с места несостоявшегося преступления, и взгляд Лиз грубо подталкивает – проваливай, идиот! – в спину. Неторопливо и размашисто выписываю ногами на полу несуразную презрительную фразу. Краем глаза успеваю заметить упавшую с рубашки пуговицу, обозначившую черную точку в ее конце.