Накал его [выступающего] собственных чувств может предательски заставить его употреблять скорые и неосмотрительные выражения, которые возбуждение его противников еще и преувеличит. Потому необходимо прилагать все силы, чтобы удержать себя в рамках, установленных парламентом. Приписывание другому дурных мотивов или мотивов, отличающихся от тех, что заявлены, искажение слов другого или обвинение его, в свою очередь, в таком искажении, обвинение другого во лжи или обмане, презрительные или оскорбительные слова – все это не является истинно парламентским поведением и требует быстрого вмешательства [May 1844: 204].

Накал его [выступающего] собственных чувств может предательски заставить его употреблять скорые и неосмотрительные выражения, которые возбуждение его противников еще и преувеличит. Потому необходимо прилагать все силы, чтобы удержать себя в рамках, установленных парламентом. Приписывание другому дурных мотивов или мотивов, отличающихся от тех, что заявлены, искажение слов другого или обвинение его, в свою очередь, в таком искажении, обвинение другого во лжи или обмане, презрительные или оскорбительные слова – все это не является истинно парламентским поведением и требует быстрого вмешательства [May 1844: 204].

Если этого не делать, то члены как палаты лордов, так и палаты общин могли схватиться в рукопашной. Мэй говорит нам, что в 1766 году палата лордов потребовала от герцога Ричмондского и графа Чэтемского дать слово чести, что они не будут сражаться вне стен парламента после сказанных друг другу обидных слов, а в 1780 году, узнав, что граф Помфрет вызвал на дуэль герцога Графтона (хотя якобы и по поводу, не связанному с парламентом), палата посчитала Помфрета виновным в «высоком оскорблении палаты» и заключила графа в Тауэр [May 1844: 205–206].

Запрет на подобные действия, по мнению Мэя, принят отдельным решением палаты лордов уже в 1626 году. Но мы находим похожую практику и в тексте, который считается первым относительно подробным описанием деталей работы английского парламента, – в книге аристократа елизаветинской эпохи сэра Томаса Смита «De Re Publica Anglorum» (1583). Там говорится: «Нельзя использовать никакие оскорбительные или колющие слова. Потому что иначе вся палата закричит, а это против порядка. А если кто-то говорит неуважительно или мятежно против короля или его близкого совета, то я видел, как таких не только прерывают, но и передают дело палате, и их посылают в Тауэр. Так что в таком скоплении народа и при таком расхождении в умах и мнениях есть большая скромность и сдержанность используемой речи. Тем не менее очень сладкими и мягкими словами они представляют свои мнения друг против друга в наиболее сильной и неистовой манере – как они и могут это делать в обычной жизни, если бы не было неотложных причин и ограничений во времени» [Smith 2013: 55–56][200]. Первая кодификация подобных практик и правил была выполнена в «Lex Parliamentaria», английском документе 1690 года, который, например, приводил следующее решение палаты общин от 10 апреля 1604 года в отношении перехода в прениях на личности: «Кто отклоняется от материи обсуждения и обрушивается на личность, должен быть подавлен спикером» [G. P. 1690: 157][201]. Джефферсон, который очень любил впоследствии пользоваться этой книжкой при составлении своего свода правил парламентской процедуры, приводит и латинский эквивалент ключевых слов этого решения: «Qui digreditur ad materia a Personam» [Jefferson 1813: 47–48].