Только в июле 1924 года Новониколаевский губсуд вынес приговор, впрочем несуровый (максимум четыре года заключения), 23 членам этой ячейки и шести беспартийным, оправдывая их преступления обстановкой гражданской войны и малограмотностью. Один из них, А. А. Дерябин, ставший убийцей в 16 лет, признал, что они убивали сознательно и «были зверями». Дерябин, жалуясь, что после исключения из партии стал просто «чуркой с глазами» и не может найти никакого дела, упрекал губком за то, что, отдавая под суд коммунистов, он «хотел закрыть небо овчинкой, т. е. все, что было проделано по всей Сибири в эти кошмарные дни, он хотел смыть одним процессом». Понимая суть дела, Дерябин с уверенностью утверждал, что судить тогда следовало бы всех, «кто пуще всего любил советскую власть и партию», ведь именно те, «кто боролся, тот совершал подобные преступления». И подытоживал: «Всякий из нас, кто любил Советскую власть[,] совершал подобные преступления»[2781].

Будучи частью советского аппарата, зараженного уголовщиной и пронизанного краснобандитскими настроениями, органы ВЧК, подобно аппаратам Сиббюро, Сибревкома, губкомов ВКП(б) и губисполкомов, занимали противоречивую позицию. Если верхние слои начальства, в том числе карательного, в целом понимали опасность неконтролируемых массовых бессудных расправ с врагами советской власти, то на местном уровне как уездные и волостные ревкомы с сельскими ячейками, так и уездные ЧК с политбюро и милицией повсеместно выступали в качестве деятельных проводников красного бандитизма.

Более того, нередко и верхушка ЧК была поражена груботеррористическими настроениями: ныне очевидно, что деятельность руководства и сибирских губЧК, и Госполитохраны ДВР носила выраженный бандитский характер, стимулируя криминализацию местных «органов». Полпредом ВЧК Павлуновским часть элементов, проявивших себя с уголовной стороны, была выдвинута на руководящую оперативную работу. Вообще, в «умеренном» красном бандитизме власти Сибири явно видели больше пользы, чем вреда, – он помогал им в борьбе с контрреволюцией и маскировал коммунистический террор стихийными «народными расправами». Принять серьезные меры против красного бандитизма означало оттолкнуть от себя многих союзников из числа леваков-маргиналов, формально признающих диктатуру пролетариата, но фактически оставшихся стихийными анархистами.

Осознание властью, как опасен красный бандитизм, шло медленно. В ее верхних эшелонах на проблему обратили внимание только тогда, когда она предельно обострилась и стало очевидно, что многие низовые структуры ЧК и милиции, а также комячейки ведут настоящую бандитскую войну с враждебной им частью населения. Власти видели, что за первые полтора года после крушения Колчака красные бандиты стихийно уничтожили множество амнистированных «бывших», выполнив большой объем полезной, но грязной работы. Теперь же верхушке предстояло обуздать своих выходящих из-под контроля сторонников, поэтому она неторопливо перешла к их нейтрализации.