Курт Воннегут говаривал, что величие «Гамлета» отчасти в том, что мы не знаем, как понимать призрака Гамлетова отца: всамделишный он или же существует только у Гамлета в уме? От этого каждый миг пьесы проникнут неоднозначностью. Если призрак воображаемый, Гамлет зря убивает своего дядю. Если же призрак настоящий, убийство необходимо. В этой двусмысленности заключена сила Шекспировой трагедии.

Здесь происходит нечто похожее. Мы наблюдаем, как Алеша в любых обстоятельствах сохраняет жизнерадостную покорность, даже теперь, когда лежит смертельно изувеченный в снегу. Не знаем же мы того, как ему это удается. Чувствует ли он все то же, что чувствовали б мы в подобном положении, но сознательно подавляет? В прошлом, когда Алеша уставал, или у него болели ноги, или он завершал очередную трудную задачу, не получая никакой благодарности, а на него сверху наваливали еще больше, замечал ли он все это? Хоть на миг возникала ли внутри жалоба? Или нет? Это же два разных человека (тот, кто иногда бессловесно жалуется, и тот, кто не жалуется совсем).

Который из них Алеша?

Он лежит в постели два дня, а на третий зовут попа.

«Что же, али помирать будешь?» – спрашивает Устинья. (Еще один мой русский друг переводит эту фразу так: «What now, are you gonna die or something?»)

«Никто не живет вечно, – говорит Алеша, – всем рано или поздно придется уйти». Словно не может Алеша позволить себе ни печали, ни страха. Или, если ему грустно или страшно, не может позволить себе быть в этом честным. Он благодарит Устинью за то, что «жалела» его («feeling sorry» у Кармэка, «pitying» у Пивиэра и Волохонской), и подытоживает: хорошо, что не женились, «а то бы ни к чему было. Теперь всё по-хорошему».

Что – «всё»? – задаемся мы вопросом. «По-хорошему» ли всё? Не могла ли женитьба изменить дальнейшее? Не слишком ли торопится Алеша с этой своей положительной оценкой?

Далее остается всего три коротких абзаца, и мы ждем, чтобы Алеша признал пережитую несправедливость (венец славы для жизни, исполненной подобными несправедливостями). (Я лично хотел бы, чтобы Алеша сел на кровати, выдал по полной программе своему папаше, извинился перед Устиньей и призвал священника, чтоб обвенчал их тотчас, перед купцом и всей его паршивой привередливой семейкой.) Каждая единица текста, ожидающая нас впереди, – потенциально место, где Алеша мог бы отстоять свои права.

Нам еще раз напоследок показывают перед Алешиной смертью его ум.

Есть ли в нем протест?

Нет.

«А в сердце у него было то, что как здесь хорошо, коли слушаешь и не обижаешь, так и там хорошо будет».