Кармэк:

He said little. He only asked for something to drink and smiled wonderingly. Then he seemed surprised at something, and stretched out and died.

He said little. He only asked for something to drink and smiled wonderingly. Then he seemed surprised at something, and stretched out and died.

Пивиэр и Волохонская:

He spoke little. Only asked to drink and kept being surprised at something. He got surprised at something, stretched out, and died.

He spoke little. Only asked to drink and kept being surprised at something.

He got surprised at something, stretched out, and died.

То есть в этих переводах он удивляется последовательно по двум разным поводам.

Один мой бывший ученик, свободно владеющий русским, и его жена – носительница языка, а также некий русский поэт, к которому они обратились за советом, а также преподаватель русского языка у моего ученика, лингвист, – все они сошлись на том, что для перевода это место коварное. «Просил пить» и «удивлялся» из предпоследней строки, говорят они, следует понимать как происходившее неоднократно в течение некоторого времени; Алеша не разок просит попить – и удивляется не чему-то одному за то же самое время, а многому. А затем, в последней строке, что-то из того многого вдруг выделяется и изумляет его сильнее всего прочего. (По словам моего бывшего ученика, Алеша «удивлен не раз и даже не два, похоже, а много раз, а затем еще раз – последний».)

Вот какую коллективную версию последних двух строк предложили мне мой бывший ученик, его жена, поэт и лингвист:

He was only asking for something to drink and was being periodically surprised by things. One of those things surprised him, he stretched out and died.

He was only asking for something to drink and was being periodically surprised by things.

One of those things surprised him, he stretched out and died.

Мы ждали и продолжаем ждать, чтобы Алеша сместился из своей позиции полного непротивления.

И вот тут, кажется, это могло б произойти.

Итак, вопрос: что же это последнее, удивившее Алешу?

Много лет я преподавал этот рассказ так: «Алешу в эти последние мгновения поражает внезапное осознание, что жил он слишком покорно. Надо было постоять за себя и за Устинью. Толстой не говорит этого впрямую, но рассказ этот – шедевр недосказанности, и (движимые сильной эмоцией, которая возникла, когда расстроилась помолвка, и все еще свежа у нас в памяти, поскольку произошло это всего страницу назад) мы складываем два и два и понимаем, что Алеша, покидая этот мир, видит все так, как мы с вами: он бы мог быть любимым, мог быть полноценным человеком».