«Алеша Горшок» наследует гоголевскому шедевру «Шинель», в котором бедный и робкий чиновник мечтает о новой шинели на зиму. В обеих историях ничтожный человек ненадолго оживает: Алеша – в своих чувствах к Устинье, Акакий Акакиевич – приобретя новую шинель и затем с несвойственным ему жизнелюбием облачаясь в нее на званый вечер. Оба сурово наказаны за такую гордыню – за то, что посмели счесть себя полноценными людьми. Алеша падает с той крыши. Шинель у Акакия Акакиевича отнимают по дороге со званого вечера, а когда он пытается ее себе вернуть, некий бюрократ («значительное лицо»), к которому он обращается за помощью, напускается на него так грубо, что Акакий Акакиевич умирает, по сути, от потрясения.

Ограбление Акакия Акакиевича воспринимается как естественное продолжение целой жизни мелких унижений. У Алешиного падения с крыши нет как таковых причин. «Ноги покатились, и он упал с лопатой». Он гибнет чисто случайно, в том же смысле на него могло упасть дерево. (Или нет? Мне всегда кажется, что это падение – своего рода самоубийство вгорячах, не намеренное, однако так или иначе связанное с отцовым поступком, такое бессознательно выделывает тело, когда, например, мы рассеянны и делаемся неуклюжи. Отец повелевает им, запер его в состояние вечного подростка, и Алеша, оглядывая заледенелую плоскость как продолжение всей своей жизни, подсознательно решает покинуть ее.)

В любом случае падением приближен миг, когда мы получим ответ на свой вопрос («Что Алеша собирается поделать с этой несправедливостью?»).

Алеша умирает не потому, что упал с крыши, а потому что Толстой на этом позднем этапе в своем творчестве понимает, что именно это мы и стремимся узнать, и берется дать нам ответ как можно быстрее.

Алеша лежит на снегу, Устинья спрашивает, не ушибся ли он. Очевидно, ушибся: упал так крепко, что и встать неспособен. Через несколько дней он умрет – скорее всего, от внутреннего кровотечения. Ему больно, признаёт он: «Вот еще, ушибся, – но добавляет: – Ничево». Пытается подняться, не может. Его отклик? Он улыбнулся. Или, вернее, «стал улыбаться» (у Кармэка «лишь улыбнулся» [88]). Почему он улыбается? Бессмысленный ли это автоматический отклик на тяготы, выученный много лет назад? Подавление? Попытка успокоить Устинью? Или же так хорош, так прост Алеша, что даже теперь действительно счастлив и улыбается искренне?

В «Шинели» свернутая в пружину ярость Акакия Акакиевича отыскивает выход: он делается призраком и преследует чиновника, обошедшегося с ним неуважительно. Здесь, в самом конце «Алеши Горшка», мы, возможно, задумаемся: а есть ли вообще в Алеше хоть какая-то пружина ярости?