Да только не получается у нас.

Если Толстой намеревался чествовать Алешину жизнерадостную покорность вплоть до самого конца, отчего же не написать об этом прямиком? Отчего не сказать это?

Если же намерение было покритиковать Алешину жизнерадостную покорность (как в «моем» прочтении рассказа), отчего бы не написать вот так:

Говорил он мало. Только просил пить и все чему-то удивлялся. Он вдруг постиг, что жил неправильно, слишком безответно. Надо было стоять за себя и за Устинью. А теперь уж поздно. Потянулся и помер.

Говорил он мало. Только просил пить и все чему-то удивлялся. Он вдруг постиг, что жил неправильно, слишком безответно. Надо было стоять за себя и за Устинью. А теперь уж поздно. Потянулся и помер.

Мог бы даже вот так, одним выстрелом уложить двух зайцев:

Говорил он мало. Только просил пить и все чему-то удивлялся. Он вдруг постиг, что жил неправильно, слишком безответно. Надо было стоять за себя и за Устинью. А теперь уж поздно. Но все хорошо. Все это, понял он, не имеет значения, и, изумленный, он внезапно ощутил, как затопляет его любовью Божией. Потянулся и помер.

Говорил он мало. Только просил пить и все чему-то удивлялся. Он вдруг постиг, что жил неправильно, слишком безответно. Надо было стоять за себя и за Устинью. А теперь уж поздно. Но все хорошо. Все это, понял он, не имеет значения, и, изумленный, он внезапно ощутил, как затопляет его любовью Божией. Потянулся и помер.

Так или иначе, зачем умалчивать об этих последних мыслях, мыслях, которые сообщили бы нам, как именно нужно читать этот рассказ?

Ну, может, в том-то и дело: он не желал сообщать нам, как именно нужно читать этот рассказ.

Или что-то в нем не желало.

Натура у Толстого была двоякая; он проповедовал половое воздержание, при этом Софья Андреевна постоянно беременела от него, вплоть до поздних лет (их тринадцатый и последний ребенок, Иван Львович, родился в 1888 году, когда Толстому было шестьдесят, а Софье Андреевне сорок четыре). Он проповедовал вселенскую любовь, но люто ссорился с женой; он лицемерно хвалил некого молодого крестьянина, что не «согрешил» тот со своей невестой до венчания, а сам весело выспрашивал Чехова, сильно ли тот «распутничал в юности». Как-то раз в разговоре с Горьким (как пишет сам Горький в «Воспоминаниях о Льве Николаевиче Толстом») Толстой категорически отверг некое воззрение, связанное с тем, что некоторые семьи из поколения в поколение вырождаются. Но когда Горький привел примеры из жизни, Толстой воодушевился: «Вот это – правда! Это я знаю, в Туле есть две таких семьи. И это надо написать. <…> Непременно».