В «Алеше Горшке» Толстой, можно сказать, проделал обратное: невзначай проклял то, что собрался благословить. То есть, пусть он теоретически и обожает Алешу и сочинил рассказ, чтобы восславить сговорчивость и жизнерадостную покорность, сам рассказ, тронутый искренним искусством Толстого, никак не в силах донести это сообщение недвусмысленно.

Давайте приглядимся к сцене Алешиной смерти:

Говорил он мало. Только просил пить и все чему-то удивлялся. Удивился чему-то, потянулся и помер.

Говорил он мало. Только просил пить и все чему-то удивлялся.

Удивился чему-то, потянулся и помер.

Вот вам игривая попытка написать альтернативный вариант на основе такого прочтения: «Алеша был жизнерадостным покорным святым, которым мы все должны восхищаться» (то есть так, как, судя по всему, хотел бы Толстой):

Говорил он мало. Только просил пить и все чему-то удивлялся. Увидел, что Бог любил его и одобрял его покорную жизнерадостность, и приятно было Богу, когда Алеша безропотно подчинился своему отцу. Чувствуя в себе влеченье к этой вечной награде, которую он заслужил и к которой все мы стремимся, он потянулся и помер.

Говорил он мало. Только просил пить и все чему-то удивлялся. Увидел, что Бог любил его и одобрял его покорную жизнерадостность, и приятно было Богу, когда Алеша безропотно подчинился своему отцу. Чувствуя в себе влеченье к этой вечной награде, которую он заслужил и к которой все мы стремимся, он потянулся и помер.

В чем разница между этими двумя вариантами?

Смотрите:

Говорил он мало. Только просил пить и все чему-то удивлялся. Постиг, что Бог любил его и одобрял его покорную жизнерадостность, и приятно было Богу, когда Алеша безропотно подчинился своему отцу. Чувствуя в себе влеченье к этой вечной награде, которую он заслужил и к которой все мы стремимся, [О]н потянулся и помер.

Говорил он мало. Только просил пить и все чему-то удивлялся. Постиг, что Бог любил его и одобрял его покорную жизнерадостность, и приятно было Богу, когда Алеша безропотно подчинился своему отцу. Чувствуя в себе влеченье к этой вечной награде, которую он заслужил и к которой все мы стремимся, [О]н потянулся и помер.

То, что вырезано, – выдуманный мною внутренний монолог. Как видим, в отличие от меня, Толстой решил в голову к Алеше не лезть. Или, вернее, решил убраться из Алешиной головы (он побывал там в предыдущем предложении: «А в сердце у него было то, что как здесь хорошо, коли слушаешь и не обижаешь, так и там хорошо будет»). В других рассказах (включая «Хозяина и работника») Толстой показал, что вполне желает находиться в головах у своих персонажей, пока те умирают. Но тут он голову своего персонажа покидает (на фразе «Говорил он мало»), а затем мы наблюдаем Алешину кончину, сидя у его постели. Что бы ни происходило с ним в эти последние секунды, нам это предоставляют вычислять по нашим наблюдениям [101].