Какой же вариант верен?

Чудо этого рассказа в том, что он не отвечает на этот вопрос; вернее, отвечает – ему это удается – одновременно в пользу обоих подходов.

Технически говоря, причина, почему мы не можем «остановиться» на том или ином прочтении, состоит в том, что в критический миг от нас скрывают Алешины мысли. (То «удивился» что-то означало – и для Алеши оно означало что-то одно, но что именно – рассказ умалчивает.) Мы желаем предпочесть то или другое прочтение, но рассказ нам этого не позволяет. Оба прочтения продолжают то выступать на первый план, то блекнуть, как в оптической иллюзии под названием «ваза Рубина»:

«Рассказ» – в самом деле эти два сосуществующих толкования, вечно борющиеся за главенство. Если решим, что рассказ поддерживает жизнерадостную покорность, так оно и есть. Если решим, что он возражает против жизнерадостной покорности, так оно и есть. Оба прочтения кажутся радикальными; оба ставят вопрос о том, как взаимодействовать с угнетением – и в те времена, и сейчас, в мире, разделенном на обладающих и не обладающих, с угнетением самым вопиющим.

Однако рассказ, уходя от ответа (затемняя место, где ответ можно было б обрести), кажется, не избегает вопроса, а высвечивает его с большей силой.

Как Толстому это удалось?

Возможный ответ: случайно.

По Пивиэру, Толстой сочинил этот рассказ за один день. Автору сочинение не понравилось. «Писал Алешу, совсем плохо, – отметил он у себя в дневнике. – Бросил» [103].

Что же ему не понравилось? Почему бросил?

Давайте строить догадки.

В сцене смерти, когда выдалась возможность заглянуть Алеше в голову, Толстой этой возможностью… не воспользовался. Как сложилось такое решение? То есть если б нам удалось забраться в семидесятисемилетнюю голову Толстого, пока склонялся он над страницей, сочиняя тот последний абзац, что бы мы там обнаружили? Мое предположение таково: приближение, а затем, в последний миг, резкий поворот прочь. (Сам по себе) пишущий человек, направляемый той «надличностной мудростью» (то есть опытом целой жизни в искусстве), не решил не лезть к Алеше в голову; ему просто не захотелось. Толстому тогда, скажем так, было неудобно (не впрямую, не интеллектуально неуютно, а глубинно, подсознательно) ратовать за жизнерадостную покорность. В том его развороте мы улавливаем сопротивление Толстого собственному морализму. Можно сказать, включилась его художественная сдержанность. Подобно Бартлби, Толстой «предпочел отказаться» [104].

И отказался.

Он обошел стороной тот самый миг, когда мог бы уточнить, что чувствует Алеша (что именно его удивило), потому что… ну, потому что автор этого не знал. Или пока не знал. Или ему не понравился ответ, который он, того и гляди, обнаружил бы. Этот поворот представляет собой некое промежуточное решение в тот самый миг не решать – от решения уйти.