Во-вторых, как я уже отмечал ранее, использование судебных документов может побудить ученых нарисовать радужную картину отношений государства и общества, поскольку неотъемлемой чертой этих материалов являются личные отношения. Как нам решить эту проблему? Сбалансированное использование судебных документов, в котором учитывается как противодействие, так и сотрудничество, кажется мне более убедительным, чем иные подходы. История, рассказанная в этой книге, сложна. Это не просто история успехов или неудач. Она полна не только прагматизма, но и случаев, когда действующие лица отвергали всякий компромисс; она свидетельствует о поразительном стремлении к модернизации и о местной бюрократии, попавшей в ситуацию хронической нехватки ресурсов, но решившейся добиться своего; в ней представлены многочисленные уровни взаимодействия государства и общества, полные напряженности, переговоров, сохраняющегося неравенства и несбывшихся надежд.

В случае с мусульманами вышеупомянутые критические замечания и оговорки были высказаны особенно настойчиво. Если в государственных документах степень близости между крестьянами и их имперскими господами могла быть преувеличена, то в случае с притесняемыми меньшинствами вероятность подобных преувеличений была гораздо выше. Мейер даже утверждает, что на основе российских архивных документов и вовсе нельзя обсуждать отношения между мусульманами и государством1160. Однако я бы не стал так быстро отказываться от использования подобных источников, особенно когда альтернативой этому служит изучение трудов мусульманских интеллектуалов и предположение, что они каким-то образом говорят от имени сельских масс. За редким исключением, татарская элита не писала об окружных судах. В 1913–1914 годах в казанском юридическом журнале «Хокук вә хәят» («Право и жизнь») обсуждалась государственная правовая система (после 1905 года татароязычные издания наконец-то смогли обсуждать подобные светские вопросы)1161. Тем не менее этот исторический период отличается от периода, рассматриваемого в данной книге, и журнал следует анализировать в рамках исследования изменения прав и правовой культуры после 1905 года — периода, который Миронов связывает с зарождающимся верховенством права в России, а не с законностью в империи.

Так или иначе, исследования крестьянского общества — мусульманского или нет — уже на протяжении десятилетий сталкиваются с проблемой источников. Крестьяне, ремесленники и простые горожане часто были неграмотны и редко садились за стол, чтобы записать свои мысли или описать поступки. Дэвид Сэйбиэн, историк Европы раннего Нового времени, так сформулировал эту проблему: «Какие бы источники ни существовали для изучения крестьянской культуры, они так или иначе связаны с теми людьми, которые в определенной степени господствовали над крестьянами»1162. Действительно, в предыдущих главах уже отмечалось, что судебные документы отражали скорее язык юристов, чем язык местного населения. Однако эта проблема не заставила исследователей крестьянского общества пренебречь государственными документами. В частности, в исследованиях отношений между государством и обществом использование подобных источников необходимо. В то время как трудно, а зачастую и невозможно установить, что именно думало сельское население, возможно зафиксировать то, что оно делало. Именно это и является целью данной книги.