Сосуществование разных представлений о том, как поддержать или восстановить закон и порядок — от опоры на власть и грубую силу до следования букве закона, со всевозможными градациями и комбинациями между ними, — является одним из элементов множественности правовых культур Российской империи. Губернаторы и управленцы старой закалки часто отвергали меры, направленные на обеспечение большего равенства и законности, и настаивали на установленной иерархии и полномочиях государственной администрации. Хотя в некоторых сферах управления (от пожарной безопасности до санитарных мероприятий и технологических инноваций) они могли проявлять огромный реформистский пыл, они презирали новый правовой порядок и правила судопроизводства и присваивали себе полномочия, принадлежащие государственной бюрократии. В то же время правоохранительная деятельность продолжала оставаться «серой зоной», поскольку органы власти спорили о полномочиях губернаторов, а иногда даже не были уверены в том, каковы эти полномочия (или какими они должны быть). Существовали ли ситуации, в которых применение насилия было допустимо? Несмотря на то что сторонников сильного государства многие поддерживали, они также столкнулись с жесткой оппозицией со стороны быстро растущего числа правоведов. Власть губернаторов и полиции, а также законность их действий стали оспаривать не только члены независимой адвокатуры, но и прокуроры и сенаторы. События вокруг казанских беспорядков 1878–1879 годов показывают, что эти юристы могли отказаться от преследования татар за беспорядки, поставить под сомнение использование губернатором чрезвычайных полномочий, отменить некоторые его решения и даже попытаться привлечь его к суду. Эти события также подчеркивают противоречивость неравномерно реформированных правовых институтов империи, в которых отправление правосудия могло зависеть от сословных представителей. Кризисные годы, такие как конец 1870‐х в Казанской губернии, демонстрируют мозаику правовых культур, полную как возможностей, так и напряженности. В условиях противостояния различных представлений о справедливости правоохранительные органы не переставали прибегать к бесконтрольному применению насилия; новые юристы, однако, также не переставали пытаться поймать и наказать таких нарушителей.

Население, со своей стороны, взаимодействовало с властями по-разному — от сотрудничества до различных форм противостояния, включая игнорирование, изоляционизм, бойкотирование и сопротивление. Подчеркивая роль субалтернов, политолог Срирупа Рой отметила на примере Индии: «…мы знаем, что если история делается сверху, то она разрушается снизу; на каждый господствующий центр приходится субверсивная окраина»1168. В российском случае бунт был одной из нескольких возможных стратегий для тех, кто боялся за свою веру или защищал кормившие их земли. Социально-экономические и демографические факторы, агрессивная церковная и образовательная политика, а также враждебный геополитический контекст, который усиливал подозрительность со всех сторон, лежали в основе многих конфликтов. Тем не менее в тех регионах и в тот период, которые рассматриваются в этой книге, субверсия никогда не была доминирующей стратегией, и обычно она сочеталась с переговорами, уступками или отступлением. Поскольку государственные институты становились все более заметными и влиятельными, прагматичное взаимодействие чаще всего одерживало верх. Это не означает, что государственные учреждения не применяли грубую силу и что их представители не подвергались нападениям, когда их считали опасными и уязвимыми. Однако многие сельские жители не шли на открытое сопротивление; зачастую их недовольство не перерастало в бунт.