Конечно, далеко не все смогли воспользоваться этим равенством. Концепция «одного закона для всех» — наряду с ее эквивалентами в других языках, такими как idem ius omnibus или gleiches Recht für alle — носит в основном риторический характер. Правовая унификация никогда не материализовалась в глобальном масштабе, и ни одно государство никогда не применяло «равное правосудие для всех» на практике1174. Некоторые формы неравенства сохраняются даже в современных либеральных демократиях (причем возраст является наиболее распространенной основой для неравенства)1175. В имперской России доступ к судам для инородцев по-прежнему был ограничен. Однако в центральных районах империи это ограничение коснулось немногих, поскольку к середине XIX века данная категория уже не применялась к татарам и большинству других этноконфессиональных групп центральных регионов. Социальные, а не культурные критерии в гораздо большей степени ограничивали доступ к суду и юридической помощи: женщины, несовершеннолетние и осужденные были основными жертвами неравенства, так же как и крестьяне. Однако случай с крестьянами был более сложным. Сельское население было вынуждено обращаться в волостные суды для рассмотрения мелких правонарушений и гражданских споров небольшой денежной стоимости (что охватывало большое количество дел), в то время как те, кто входил в состав крестьянских общин (то есть большинство), не являлись самостоятельными субъектами права до начала ХX века. Однако, в отличие от судов дореформенной эпохи, новые окружные суды были открыты для всех, включая крестьян, в рамках своей юрисдикции по уголовным делам и гражданским спорам на сумму 500 рублей и более. Сельские жители участвовали в этих судах как истцы, свидетели, потерпевшие и присяжные заседатели. Таким образом, пореформенная правовая система заставила крестьян одновременно испытать и растущее равенство, и сохраняющееся неравенство.

То же самое можно сказать об этнических и религиозных меньшинствах. Изменение положения и влияния нерусского населения выразилось, в частности, в относительно равном доступе к судам, медицинским учреждениям и органам местного управления. В центральных районах империи окружные суды мало интересовались этническими и религиозными различиями и тем самым в определенной степени способствовали интеграции имперского общества. Фактически они стали частью все более единого правового пространства. Как в Крыму, так и в Казани представительство и участие этнорелигиозных меньшинств в окружных судах приобрели повседневный характер. Татары, чуваши, черемисы, мордва и вотяки в Волго-Камском регионе, а также караимы, армяне и греки в Крыму участвовали в первоначальном обсуждении реформы и ее проведении на местах. Они работали присяжными поверенными, судебными приставами, присяжными заседателями и членами суда (хотя социально-экономические барьеры означали, что процент занимаемых ими должностей был ниже, чем их доля в населении). Множество неофициально практикующих юристов облегчали доступ к правовой системе. Многие судебные дела, рассматриваемые в этой книге, также показывают, что татары, греки и прочие состояли на службе сотскими и десятскими, стражниками, лесными сторожами, волостными старшинами и сельскими старостами (помимо членов земских собраний и депутатов городских дум). В 1883 году епископ Никанор жаловался, что полицейский отряд из 60 человек, следивший за освящением местной церкви в Уфимской губернии, состоял исключительно из татар1176. Довод Мейера о том, что имперское государство было склонно строить свое общение на языке религии и со своими татарскими подданными в основном «говорило на шариате», а именно через спонсируемые государством религиозные институты, не является ошибочным1177, но он преуменьшает способность (и успех) государства говорить на языке земств, суда, полиции и многих других институтов империи. Религиозные учреждения были не единственным и не самым успешным посредником в общении с подданными.