Я пожала плечами. Оставаться в больнице я не хотела, но при этом осознавала, что вернуться домой в статусе последней выжившей сестры было бы еще хуже.

После того как он ушел, сказав, что придет следующим утром, я притихла и долго сидела на одном месте, пока Брюэр не принесла мне ланч. На этот раз она не осталась – видимо, у нее было много другой работы, и мне даже стало немного грустно без ее непрерывной болтовни. Я съела сэндвич, стоя у окна и глядя на лужайку и полоску леса за ней.

Когда Брюэр пришла за подносом, она уговорила меня присоединиться к ней и другим пациентам в телевизионной комнате. Вместе мы пошли по коридору, пока не оказались в гостиной с таким же строгим интерьером, как и в моей палате: бесцветная, изношенная мебель – стулья и несколько массивных диванов, выцветших до безликого серого.

На диванах и стульях сидело около десяти женщин, глаза которых были обращены к телевизору. Многие были гораздо старше меня, хотя я заметила одну девушку моего возраста – позже я узнаю от Брюэр, что она утопила своего младенца в унитазе. Они молча смотрели телевизор, и было очевидно, что все они пребывают в лекарственной полудреме. Брюэр указала мне на свободный стул, но я махнула рукой и вернулась к себе в палату.

Будь я дома, я бы погуляла в лесу или сходила на луг. Но здесь мне деваться было некуда. Из холщовой сумки я достала альбом для рисования и несколько угольных карандашей. Встав у окна с карандашом в руке, я надеялась, что найду вдохновение в образах природы. Но мне мешало стекло – я так ничего и не почувствовала.

Повернувшись, я посмотрела на пустую белую стену слева от стола, напротив кровати. Огромный холст. Практически не отдавая себе отчета в том, что делаю, я принялась рисовать на стене ветку цветущего колдовского ореха. По памяти я повторила изображение, нарисованное Белиндой в нашей с Зили спальне, из которой мы съехали после смерти Дафни. Я долго работала над этой веткой – на стене рисовать было труднее, чем на бумаге: нужно было сильнее давить на карандаш и терпеливо прорисовывать каждую линию несколько раз. Закончив с орехом, я нарисовала астру, потом розу, потом каллу и цветок волчеягодника и в конце – ирис. Все цветы я разместила на уровне глаз; каждый был размером с мою голову.

– Вряд ли им это понравится, – сказала Брюэр, когда принесла мне ужин. Я вспомнила слова Белинды в нашу последнюю встречу: «Но что они мне сделают, лепесточек? Это мое последнее пристанище». Казалось, впрочем, что мне они могут сделать много всего: привязать к кровати, поместить в палату для буйных, назначить электрошоковую терапию. Но в тот момент мне было уже все равно.