Через пару дней, когда я успокоилось достаточно, для того чтобы меня перестали пристегивать к кровати и пичкать транквилизаторами, меня перевели в другое крыло больницы.
Санитар усадил меня в кресло-каталку и привез в палату, расположенную в женской части психиатрического отделения. Я вполне могла ходить сама, но не возражала, что меня везут, – это был своего рода акт физической капитуляции. Когда меня доставили в закрытое отделение, я не кричала и не сопротивлялась; как Гретель, собиравшая хлебные крошки, я прожила события предыдущих недель так, что они, одно за другим, привели меня сюда; оставалось лишь открыть дверь и запихнуть меня в печь. Впрочем, в тот момент я бы забралась туда по своей воле.
Эта палата была еще более аскетичной, чем в обычной больнице, – кровать, стол со стулом, комод и небольшой двухместный диван у окна. Пустые белые стены без картин, потрепанная коричневая мебель, светло-персиковая обивка дивана. В палате, устроившись на стуле, меня ждал отец, но я никак не отреагировала на его присутствие. Выбравшись из кресла-каталки, я залезла в кровать и свернулась калачиком спиной к нему. Он пытался заговорить со мной, но я не стала отвечать, и вскоре он ушел.
Я злилась на него за то, что он не рассказал мне о Зили сразу же, когда это произошло, что он не отложил похороны до моего выздоровления. Он лишил меня возможности увидеть ее в последний раз, украсить ее лоб венком из маргариток; никто, кроме него, не оплакал ее, а его скорбь никогда не была глубокой. Он утверждал, что не хотел расстраивать меня, когда мне и без того было плохо, и что врачи с ним были согласны, но я-то знала, что дело было в другом: на него бы обрушился груз моей скорби, а он не желал с этим связываться. Он отложил объяснение со мной на потом, и вот пришло время платить по счетам, но я не хотела с ним разговаривать.
5
– Как насчет Лоррейн?
Меня разбудил женский голос. Я открыла глаза и увидела медсестру – она открывала шторы, чтобы впустить в комнату свет. На столе стоял поднос с дымящимся кофе, яичницей-болтуньей и тостами.
– Мое имя не Лоррейн, – сказала я. – Меня зовут Айрис.
Медсестра подошла к моей кровати. Она была глубоко беременна; белая ткань халата обтягивала ее огромный живот.
– Лоррейн, если будет девочка, – сказала она, поглаживая живот. – Как тебе?
– Лоррейн ничего, – сказала я, ни в малейшей степени не интересуясь тем, как она назовет своего ребенка.
– «Ничего» мне не подходит, – сказала она со вздохом. – К ней так будут обращаться каждый день ее жизни. Здесь нужно что-то получше, чем