«Смертью труса» отец всегда называл самоубийства, хотя сам производил и продавал товар, позволяющий с легкостью расстаться с жизнью.

– Но почему?

– Его нельзя было назвать ответственным человеком. По мнению его родственников, он был из тех, кто бездумно прожигает жизнь. – Отец с отвращением поджал губы. – Давай не будем о нем говорить. Нам достаточно знать то, что он решил свести счеты с жизнью.

– Никак не могу в это поверить, – сказала я. – Зили, наверное, в отчаянии. Где она сейчас?

Он уставился себе в чашку и хотел что-то сказать, но потом передумал. Он казался удрученным, причем не из-за Сэма.

Что-то не так, поняла я вдруг и быстро поднялась с дивана, держась за подлокотник, чтобы не упасть.

– Скажи, что случилось? – спросила я и, глядя на него, вдруг все поняла. Я выбежала из гостиной, толкнула дверь, пронеслась по ступенькам крыльца, завернула за дом, а где-то позади отец кричал, чтобы я немедленно вернулась назад.

Я добежала до ворот семейного участка и вцепилась в прутья решетки. Четыре белых камня стояли в ряд: Эстер, Розалинда, Калла и Дафни. Но рядом с Дафни было что-то еще – свежий холм земли. Никакого могильного камня, просто вбитый в землю деревянный столбик и россыпь свежих цветов.

Как сказала Эмили Дикинсон, «вновь ужасом наполнилась душа».

3

Что было потом, я точно не помню – должно быть, я билась в истерике и устроила сцену. Помню лишь, что вскоре приехала машина «Скорой помощи», меня привязали к каталке и накачали лекарствами. Я снова проснулась в больнице, хлопая глазами и не понимая, где нахожусь и что произошло. Со мной кто-то говорил – разные мужские голоса, но я не могла различить ни слова, будто вместо человеческой речи слышала пересвист птиц между собой.

Наконец до меня частично донесся смысл некоторых слов.

– Ваша сестра мертва, – сказал врач. Он смотрел на меня сверху вниз, а над головой у него сиял шар яркого света. – Вы понимаете, что ваша сестра мертва?

– Какая из них?

4

Не стану приводить здесь обрывки воспоминаний о последующих нескольких днях. Там столько скорби, что, если я продолжу писать об этом, их ценность поблекнет, как будто такое можно описать, как будто двадцать шесть букв алфавита могут вместить эту скорбь и подготовить к потреблению. Я никогда не любила слова, и этот дневник мое отношение к ним не поменял. Слова – крайне бедный способ самовыражения.

Боль, которую я чувствовала после ухода Зили, была сильнее, чем то, что я чувствовала после ухода остальных своих сестер, вместе взятых. Казалось бы, это несправедливо, ведь сестра есть сестра, и я их всех нежно любила, но ведь мы были АйрисиЗили. Судьба уже разделила нас, а я об этом даже не подозревала, лежа в больничной палате, вся в бинтах и в наркотическом тумане, не ведая о том, что самое ужасное событие в моей жизни происходит прямо сейчас.