Я оделась как обычно – длинное черное платье, без изысков, простой лен, и заплела волосы в косу. Когда мы вошли в дом, я почувствовала себя простушкой. Маргит – тогда ей, наверное, было за пятьдесят – открыла нам дверь, облаченная в блузку и юбку индивидуального пошива; ее роскошные светлые волосы спускались до плеч; серебряные украшения говорили о безупречном вкусе. Я до сих пор помню, как она тогда выглядела: ухоженная, как деревце-бонсай, изящная и сдержанно-элегантная.

Дом скрывался в тени деревьев – Маргит любила темноту, но в то же время светился изнутри десятками свечей, расставленных везде, где только можно. Она сразу же дала мне понять, что знает, кто я, упомянув, что они с мужем видели мои работы в музеях Лондона и Парижа. Мне не нравилось, когда меня узнавали, когда разглядывали. Маргит заметила, что мне неловко, и постаралась увести разговор в сторону; постепенно я поняла, что она мне нравится. За ужином беседа вертелась в основном вокруг атомных бомб и ароматов белых цветов, но все это время мы с Маргит участвовали в безмолвном разговоре, обмениваясь понимающими взглядами, пока наши партнеры осыпали друг друга вопросами о работе – их интерес казался бесконечным. Если это и был флирт, то он был очень милым.

После еды я пошла за Маргит на кухню – помочь приготовить кофе.

– «Толстяк» нашел благодарного слушателя, – сказала она. – Вы с Лолой еще долго не сможете отсюда уйти.

– Толстяк? – спросила я, а она лишь улыбнулась.

– Давай не будем говорить о бомбах, – сказала она. – Если я услышу слово «бомба» еще один раз…

– Ты взорвешься? – сказала я, и она рассмеялась.

– Вот именно! Давай лучше поговорим об искусстве. – И она спросила меня о моей картине. – «Морские астры»? – сказала она. – Это ведь одна из твоих работ, я правильно помню?

Я кивнула и отвернулась. Будь здесь Лола, она тут же сказала бы: «О, не обращай внимания на Сильвию, она не любит говорить о работе». Лола умела сглаживать разговор в тех местах, где я лишь разочаровывала собеседников.

– В этой картине так ощутимо передано одиночество, – сказала Маргит. – Одинокие астры в морской низине. У меня она вызвала слезы – не знаю почему.

– Это были хорошие слезы?

– Думаю, да, – ответила она. – Я вообще плачу довольно редко. Она пробудила что-то во мне. Такой красивый и меланхоличный образ. Такой же, как ты. – Она подмигнула мне и направилась в комнату, неся перед собой поднос с чашками. Я подумала, что такие слова, должно быть, часто говорят известным художникам – с ними флиртуют, им льстят, и вряд ли это идет на пользу их искусству. И все же иногда это приятно.