Когда я затыкаю уши, я все равно это слышу. Должно быть, это о чем-то говорит.
Я сижу в гостиной, в своем уютном старушечьем кресле, на письменном столе рядом со мной горит лампа, и это единственный свет в комнате. Этот дневник я держу на коленях. Сейчас все еще глубокая ночь, дом окутан тьмой: и внутри, и снаружи. Деревянная коробка, которую выкопал Диего, по-прежнему во дворе – она стоит там, освобожденная из своей могилы. Но я пока так и не осмелилась подойти к ней.
Дребезжит кругляш дверной ручки. Я знаю, что рано или поздно моя гостья окажется внутри.
– Уходи, – говорю я. – Раньше я никогда к ней не обращалась и теперь, когда после стольких лет я по совету Маргит это сделала, тут же почувствовала облегчение. – Оставь меня в покое! – зарычала я, и на какое-то время в комнате стало очень тихо. Но я не думаю, что она на самом деле ушла. Наверное, она затихла от удивления – ее впервые признали. Может быть, для нее это был знак.
Женщины в моей семье всегда ждали какого-нибудь знака.
В полвосьмого утра я проснулась от телефонного звонка.
– Сильвия? – Это была Ребекка. – Я только что говорила с Кендзи. Как я и думала, Кольт не согласен на два миллиона.
– Предложи ему три, – сказала я и повесила трубку. Да, не очень-то вежливо, но нельзя ожидать от человека, которого выдернули из глубокого сна, особой вежливости.