— Но ведь тебя даже не было в театре! — возмущенно воскликнул Сергей.

— А Терпугов мне на выбор две версии предложил. Первая: я пробралась за кулисы, выстрелила — это какую надо снайперскую меткость иметь! — и испарилась. Вторая: наняла киллера. Я ему, правда, заметила, что никогда стрельбой не занималась и, между прочим, страдаю близорукостью. Тогда он окончательно остановился на версии заказа.

Фролов, не находя слов, только ерошил волосы и пожимал плечами.

— Вот недавно с одним человеком говорила, он все смеялся над романами, в которых действуют детективы-любители. Но если события оборачиваются таким образом, то сам поневоле будешь доискиваться, кто убил эту Пшеничную. Не скрою, меня ее убийство вполне устраивает, но я к нему руку не прикладывала.

Сергей в волнении зашагал по комнате.

— Вера, Вера! — подошел он к ней и заглянул в глаза, пытаясь в них что-то прочесть. — Так нельзя говорить!

Ее губы скривились в презрительно-ироничной усмешке.

— Говорить нельзя, но думать…

— И думать нельзя! — вставил он.

Вера с невольной жалостью взглянула на него.

— А кривить, врать можно.

Сергей хотел прервать ее, но Вера движением руки не дала ему говорить.

— Мысли не прикажешь! Она все равно свое возьмет! И я повторяю, мне выгодно, что Пшеничную кто-то убрал. Зачем же я буду ломать сама перед собой комедию? Может, прикажешь руки заламывать да свечи ставить? Она хотела меня уничтожить! Заживо похоронить! Это пострашнее будет, чем пуля пчелкой в висок. Ты же сам знаешь, каково жить замурованным. Когда воздуха не хватает! Когда день не день, когда в сером свете весь мир, некогда яркий и многообещающий? А! Что говорить! Депрессия! Омут, из которого можно и не выбраться. И она решила меня — туда!.. Так для меня праздник, что ее не стало, что теперь издательство возглавляет человек, ценящий меня как писателя. Что теперь под меня делается грандиозный проект, что будет издано мое полное собрание сочинений, причем переработанное, очищенное от грязи, в которой литразработчики вываляли мои мысли. Это будет подлинное собрание сочинений Веры Астровой, где в каждой строчке, букве — она, а не какие-то «умники».

Фролов призадумался, чему-то усмехнулся и сказал:

— Так почему же ты удивляешься, что Терпугов заподозрил тебя в устранении Пшеничной?

— А потому что он, черт возьми, профессионал. Какого дьявола подозревать меня, если я не убивала? Вот ты тоже был вне себя, когда он высказал предположение, будто ты задушил Милавину из зависти к ее успеху.

— Но я любил Тину. А ты Пшеничную ненавидела.

Вера, гримасничая, растянула губы в противно дразнящей улыбке: