Сама весна ласкает этот мир, подняв над землей лучистое, червонного золота солнце: вешнее небо чем-то ласковым веет на душу — успокоительно и заботливо.
Сама весна ласкает этот мир, подняв над землей лучистое, червонного золота солнце: вешнее небо чем-то ласковым веет на душу — успокоительно и заботливо.
Такими вот ласками третий Мишель, в гроб сходя, благословил новейшую Россию.
А уже из-за гроба изобразил «Крушение империи». Это был замах будущего «Красного колеса» — вся бывшая Россия от государя императора до товарища Ленина, от Распутина до захолустного гимназистика, этакого Мальчика-с-пальчика. И ничего там больше не хлюпалось вялой раструской, все было солидно, чтоб как у князя Толстого.
Но Толстой без его нестерпимого гения — это чучело орла, в которое с годами выправился самый главный Виссарионов брат без прозвища. Он-то и навалял для «Крушения» вводящее поучение. И очень шибко сильно похвалил уже покойного третьего Мишеля за неторопливое его занудство. А то на первых шагах своего творческого развития он чересчур старательно подражал выкрутасничаньям разных там Ремизовых да Леонидов Андреевых: «Из санок вышел человек в длиннополой меховой шубе и в сибирской шапке, глубоко надвинутой на лоб. Он торопливо расплатился с извозчиком и, сняв с санок туго увязанную багажную корзину, взошел на крыльцо. Дверь в стеклянный коридорчик была не заперта, так же как и из коридорчика в квартиру», — и этак вот все восемьсот страниц. Или тыщу восемьсот — такие цифрищи в памяти не помещаются, типа как расстояние от Земли до Луны.
Если застольная речь — то на две страницы, если утреннее пробуждение — на три. Хорошо еще, когда на наружность уходит всего с половину страницы.
Но на чего третий Мишель из-за гроба замахнулся — на воспевание «русских культурных людей»! Ихняя-де история — это вековая боль за народное страдание, среди жизни грубой и грязной русские интеллигенты вступили в роковую борьбу за русское счастье, за великую и счастливую Россию!
И евойный Мальчик-с-пальчик оказался на высоте — подпрыгнув, двинул по морде какого-то педеля, — такие вот неприличные должности бывали при старом разврате. А чего еще с ним делать, если он не желает отпустить революционным студентам ключи от ихнего зала. А где ж им еще покричать «ура» социал-демократам?
А потом Мальчик-с-пальчик в кого-то даже и пульнул, и уже корчился, стонал и пытался уползать на карачках пораненный им черносотенец. Если он, конечно, был черносотенец. «Я не думал, я не хотел…» — «Заплачь еще… какие сентименты!»