– Да ладно, – отмахивается Суприм, как будто я его, скажем, о самочувствии спросила. – Ди уже все за тебя сделал.

Он меня что, не слушает?

– Я сама за себя все сделаю!

Суприм снова хохочет, но в этот раз в его смехе не слышно веселья. Кажется, он из-под очков всматривается всем в лица.

– Слыхали? Она сама за себя! – И без тени улыбки повторяет мне: – Я же сказал, Ди уже все сделал.

Ди-Найс отдает мне папку.

У меня песни обычно выглядят как тетрадный листок, хаотично исписанный рифмованными каракулями. Ди-Найс все распечатал. Куплеты, припев, переходы. Он даже вступительное слово мне написал, как будто я не могу просто встать к микрофону и сама что-то сказать.

Что происходит?

А потом я вчитываюсь, и это просто какое-то говнище.

– Я хреначу разрывными, врагу не будет мало, – бормочу я и сама не верю, что это произносят мои собственные губы. – Меня в гетто кличут Месячными, все от меня текут… алым?

Да они что, издеваются?

– Скажи, огонь? – говорит Суприм.

Угу, адское пламя. Я почему-то вспоминаю мелкоту из «Кленовой рощи». Когда они читали мне строчки из «Я взлечу», мне было как-то не по себе. Я-то знала, что хотела сказать, но правильно ли поняли они?

А вот от мысли, что эти шестилетки будут твердить какое-нибудь «все от меня текут алым», меня начинает тошнить.

– Я не буду это записывать.

Суприм снова изображает смех без грамма веселья, а за ним фыркают остальные.

– А я говорил, Джеймс, у малявки острый язычок, – говорит он.

– Ты же меня знаешь, я люблю дерзких чернокожих девчонок, – отвечает Джеймс.

Что за хрень? Меня почему-то всегда подбешивало слово «дерзкий». Не знаю почему, примерно как слово «красноречивый». А «дерзкие чернокожие девчонки» в десять раз хуже.

– Да что вы себе…