– Ловорезка, я пытаюсь помочь! – говорит он. – Я твой Моисей, и мы идем в землю обетованную! Хватит дуться, пошли делать деньги!

«Мы идем», «пошли». Это мне сейчас придется встать в кабинку. Это на меня будут смотреть и меня обсуждать. А не его.

И все же я, дура, так отчаянно надеюсь на лучшее, что возвращаюсь в студию.

Звукарь включает бит, и мы с Ди-Найсом проходимся по песне, прикидываем верный флоу. Джеймс увлеченно смотрит и слушает с дивана и на каждую мою строчку воодушевленно тычет Суприма локтем. Наконец я захожу в кабинку и надеваю наушники.

Все смотрят на меня с той стороны стекла. На лицах нетерпение. Суприм натягивает радостную улыбку. Все готовы к записи.

Я замечаю в стекле краешек своего отражения.

Когда мне было лет восемь, дедушка с бабушкой повели нас в зоопарк. И одна семья все время останавливалась у тех же вольеров, что и мы. Там тоже было двое детей, и они все время пытались помыкать животными. Говорили им издавать какие-нибудь звуки или подойти ближе к стеклу – лишь бы поржать. Животные их, конечно, не слушали, но, помню, мне стало их жаль. Как, наверно, ужасно, когда на тебя все глазеют и требуют плясать под их дудку.

Теперь я сижу в вольере, и полная студия людей требует, чтобы я их развлекла. Мне нужно сказать чужие слова и стать кем-то другим им на потеху.

Знаете, что хуже всего? Я их слушаюсь.

Тридцать один

Тридцать один

– Бусечка, все нормально?

Я отворачиваюсь от окна и смотрю на маму.

– А что такое?

Сегодня вторник. Она забрала меня после подготовки к экзамену, и мы поедем к тете Пуф.

– Я третий раз спрашиваю, а ты только сейчас меня услышала. И вообще ты какая-то молчаливая.

– Ой, прости.

– Не извиняйся. Задумалась о чем-то?

Ага, и мне это не нравится. Я все-таки записала песню для Суприма и прочих. Им понравилось. Меня взбесило. Но Джеймс пока что не готов раскошелиться. Хочет, чтобы я исполнила песню со сцены – надо проверить реакцию слушателей. Реально, я нужна им всем только для развлечения.