Потому что в таком месте не может образоваться почти никакой памяти. Человек просыпается утром, ест, испражняется в небольшое отверстие, которое накрывает крышкой, промыв его водой, а воду набирает в маленькое ведерко из крана в его комнате. Потом он спит. Он может проснуться ночью, а может утром. Только тень света просовывает свою слабую голову в камеру, словно это голова змееныша. Если стоит день, то свет проникает внутрь одним лучом через окно в стене под старым потолком. Окно забрано мощной железной решеткой.

Человек сидит здесь весь день едва живой, эмаль жизни отшелушивается от него и собирается хлопьями у его ног. Мир прячется от такого человека. Мир прячет свои глубочайшие и самые поверхностные тайны и даже не тайны. Заключенный не знает ничего о том, что происходит, ничего не видит, ничего не слышит. Мост, который он пересек на пути сюда, словно мост, сооруженный отступающей армией, был уничтожен после него, а с ним и все связи с привычным, знакомым миром. И теперь человек ограничен этим пространством на столько времени, сколько он должен здесь пробыть. Это не имеет значения. Имеет значение то, что жизнь остановилась. Он проводит дни, разглядывая стены или решетки, за которыми где-то там другие камеры, пока его глаза не устают смотреть. Время от времени он видит, как что-то двигается в поле его зрения, но потом теряется. Никакое новое воспоминание не создается из этого, потому что такие события, хотя они и происходят, подобны ослабевшим животным, которые колотятся в замурованную дверь его беззвучной человеческой природы, а потом исчезают. Или как безмозглые насекомые, прилетающие на свет и корчащиеся в ритуальном танце, который заканчивается только их смертью. Я видел это много раз, Эгбуну.

Как только моего хозяина забрали из больницы, где он провел две недели, и поместили в камеру, где он должен был оставаться в одиночном заключении, воспоминания у него перестали образовываться. В редких случаях у человека и в тюрьме появляются воспоминания, и часто он их совсем не хочет, но их ему навязывают. Это не его добровольная история. Потому что человек никак не управляет такими вещами, их внедряют в него, не спрашивая его желания. Потому что, если он раз видел что-то, оно словно проскальзывает в трещину его разума и остается там. Оно не уходит.

Мой хозяин провел в этом состоянии четыре года. Мучения этих четырех лет жизни с их однообразием бытия, отсутствием каких-либо событий сравнимы разве что со страданиями раба, какие на моих глазах переносил один из моих прежних хозяев, Йагазие. Потому что заключенный – тоже раб, пленник правительства в этой чужой стране. На протяжении многих циклов я познавал озлобление молодых сердец, вываленных в грязи амбиций многих людей, заглядывал в могилы их поражений. Но ничего подобного этому я не видел.