Однако на мои жадные вопросы ответила не мама, а папа. Мама просто слушала, как мы с папой говорим о Бернардо, но не произносила ни слова.

Я любил ее за это молчание. А может, и за то, что понимал.

И отца любил тоже – за то, как осторожно он подбирал слова. Я понял, что папа – осторожный человек. А осторожное обращение со словами и людьми – прекрасное и редкое качество.

Десять

Десять

Я навещал Данте каждый день. В больнице он провел дня четыре. У него было сотрясение мозга, и врачи хотели убедиться, что с ним все в порядке.

А еще у него болели ребра.

Доктор объяснил, что трещины заживут не сразу, но переломов, к счастью, нет. Что же касается синяков и ссадин, то они заживут сами. По крайней мере те, которые на теле.

Плавать Данте запретили. Впрочем, он все равно не мог ничего делать. Разве что лежать. Но Данте нравилось лежать. И хорошо, что нравилось.

Он изменился. Стал грустнее.

В тот день, когда его выписали и отправили домой, он заплакал. Я обнял его. Мне казалось, он никогда не успокоится.

Я знал: что-то в нем изменилось навсегда.

Трещины в его душе были куда глубже, чем на ребрах.

Одиннадцать

Одиннадцать

– У тебя все хорошо, Ари? – спросила миссис Кинтана, испытующе глядя на меня, совсем как моя мама. Я сидел за кухонным столом напротив родителей Данте. Данте спал. Когда ребра у него болели, он принимал таблетку, от которой его клонило в сон.

– Да, все хорошо.

– Точно?

– Думаете, мне нужно к психологу?

– Что плохого в психологах, Ари?