От такого «натюрморта» кого хошь наизнанку вывернет, а она, идиотка, все думала: может, снова беременная? Только с каких дел, когда дел никаких? Какой могёт быть секс? Илюшка полночи не спит, плачет. У Розы бессонница до четырех утра. Охает, зараза, за тонкой перегородкой, ворочается, как тюлень, или бродит в белой рубахе, словно привидение, между кухней и сортиром, туда-сюда. Того и гляди, в комнату припрется, начнет советы давать. Процесс контролировать.

Так, иногда, под утро, с головой накрывшись, как партизаны в землянке. И то все думаешь: щас Роза придет! щас Роза придет! щас… у-у-уф! Не пришла…

Борька-то не особо мамочки стеснялся: у них друг от друга секретов нет. Занятная была семейка, без комплексов ребята…

— Роза Соломонна, чего это вы нынче такая смурная? Никак приболели?

— Ай, Женя, уже лучше вы меня и не спрашивайте! У меня нашли ужастный анализ мочи. И вы даже не представляете, как Роза Соломоновна сегодня устала. Бориска просил купить презервативы, чтобы вы могли спокойно предохраняться, но такого размера, как он велел, таки нигде нет. Уже я объездила всю Москву!

Сдохнешь с ними! Только после таког

о интима снова подташнивать начинает, и уже не хочется ни-че-го! Лишь бы поскорее смыться!

Выскочишь утром из этой гребаной тринадцатой квартиры, сигарету в зубы — вроде на душе полегче и не так тошно, — и несешься на работу, как на праздник. Там хоть ты человек! Башка у девушки в молодые годы шурупила будьте-здрассьте! Получше, чем у любого мужика, идеи генерировала. С Надькой потрепешься — ля-ля-тополя, душу отведешь, с мужичками поклеишься в курилке, хвостом покрутишь — нормалек! Но день, зараза, все равно проносится, словно экспресс мимо полустанка. Народ ждет не дождется шести часов — бабы с обеда сумки сложили, чтоб побыстрей домой отвалить, бьют копытом, а ты только о том и мечтаешь, чтоб в мире произошло что-нибудь глобальное и после работы зарулили внеочередное комсомольское собрание. Часочка на три, с единодушным голосованием и резолюцией. Или уж, по крайней мере, согнали бы трудящихся на митинг. Сидишь за своим кульманом и с надеждой прислушиваешься к бормотанию транзистора из закутка завлаба: может, взбунтовалось наконец какое-никакое племя африканское? Провозгласило независимость? Что им, паразитам, трудно, что ли? Тогда хоть часок можно будет дружно поорать всем коллективом: долой американский империализм! Руки прочь от тумбы-юмбы! Свободу братскому негритянскому народу!

Ан, нет! Хренушки. Надо пилить домой. Но ноги не слушаются и, как в песенке из Борькиного репертуара, делают «шаг вперод и две назад», а на пересадке, на «Комсомольской», сами собой поворачивают к поезду в сторону «Фрунзенской». К маме! У нее так хорошо! Чисто, красиво, уютно, и никто не несет никакой медицинской чуши — про горшки, клизмы и прочие любимые свекрухины предметы.