— Привет. — Он сделал два нерешительных шага навстречу и остановился.

— Привет.

Кожаное сиденье в тупоносом автобусе с мерзкой черной полосой раскалилось от солнца, обжигало, но не могло согреть. Павлик уселся рядом. К счастью, догадался, что лучше ему помолчать.

Открылись двери в ужасный зал. Желтая мумия в гробу не могла быть Бабверой! Ошеломленной внучке захотелось убежать, спрятаться, забиться в угол, ничего не видеть и не слышать… Какой же жестокий, унизительный обряд! Бедная Бабвера! Зачем все разглядывают ее обезображенное смертью лицо? Чтобы потом обсуждать и рассказывать знакомым, какое это было отвратительное зрелище? Для чего здесь какая-то чужая тетка, здоровенная, похожая на баскетболистку, с траурной повязкой на рукаве? Провожает в последний путь «очередную» старуху? Произносит, дура, какие-то заученные, казенные слова с фальшиво-скорбным лицом. Лучше б помолчала! Эта старуха достойна иных слов, чем те, которые предназначаются всем подряд! Заурядным, сереньким, ничтожным.

Малознакомые люди, соседки, поправляли жалкие, растрепанные цветочки вокруг Бабверы, целовали ее в лоб, прощались. Расступились, чтобы пропустить любимую внучку, и, не понимая, почему она не желает подойти к гробу, засмущались, потупились, отвернулись. Пусть думают, что хотят! Нельзя запомнить Бабверу такой!

Натренированная тетка ловко закрутила шурупчики, и гроб стал опускаться вниз. В печь. Раз-два — и все!

Обратно к дому автобус летел, подпрыгивал на неровной дороге. Никто уже не плакал. Им всем казалось, что самое страшное — позади.

— Танечка, не плачь, пожалуйста!

— Отодвинься ты, Павлик!

Дома спрятаться было негде: посторонние люди, не очень-то и грустные, заполонили все. В ожидании застолья топтались по комнатам. В туалете без конца журчала вода. Не получилось запереться и в ванной. Там причесывалась и подкрашивала губы вечная аспирантка Лариса. Жгуче-красивая, похожая на оперную диву, волоокая и тупая как пробка. Вырядилась в брючный костюм с бриллиантовой брошкой, будто приперлась на именины. Невероятно активные учительницы носились из кухни в столовую — помогали. На лестнице курили папины кафедральные — оживленно обсуждали последнюю «защиту». Щебетали, не слыша друг друга, усевшиеся на диване глухие старушенции, Бабверины подружки по театру.

Павлик старался изо всех сил — с повадками своего человека в доме таскал стулья от соседей, резал хлеб, открывал бутылки, всех рассаживал. Когда услужливый мальчишка наконец угомонился, ему не хватило места.

— Садись.

В компании одноклассников они часто сидели вдвоем на одном стуле. Обнявшись. Павлик и сейчас обнял. Иначе бы свалился с табуретки. Его близость, как и следовало ожидать, не вызвала никаких эмоций, кроме того что вспомнилась другая рука, и другое плечо. Крепкое, спасительное мужское плечо. Уткнуться бы в него и забыть обо всем!