Инуся очень похоже передала интонацию Бабверы, и Бабвера ожила, — потрясая кулаками, она носилась по квартире и орала, что Софу давно пора удавить.

— Мам, а помнишь тот классный лапсердак с фестонами, который Софа сострочила Бабвере к семидесятипятилетию?

Инуся прыснула со смеху, и, обнявшись крепко-крепко, две самые близкие-преблизкие родственницы засмеялись и заплакали вместе.

— Я все думаю, Тань, Вера Константинна была такой маленькой, неприметной, а жизнь благодаря ей была наполнена великим смыслом… Ой, что это?

В сумке на подоконнике заиграл мобильник. Долгожданный звонок сейчас стал лишь еще одним испытанием: предстояло солгать Инусе.

— Это… мой мобильник. Наверное, Анжелка… Прости, я сейчас!

В столовой Жека с Павликом поили старушек чаем с ревеневым пирогом, в детской Лариса продолжала утешать папу, на кухне дружно мыли посуду мамины учительницы. На лестничной клетке, к счастью, уже никто не курил.

После ласковых улыбок милых, почти родных людей, после Инусиной трогательной нежности бодрый мужской голос, вырвавшийся из мобильника: «Привет, Татьяна! Я в Шереметьеве! Через полчаса буду в центре, давай выходи!» — показался голосом чужого, далекого во всех смыслах человека. Самоуверенно-безразличного, бесчувственного. Почему в ответ на печальное «да, я слушаю» он не спросил: что с тобой? Что у тебя случилось?.. Пусть он душевно черств, пусть ни капельки не влюблен и поэтому лишен интуиции, но с чего это господин Швырков решил, что может так по-хозяйски командовать? «Давай выходи!»

— Боюсь, Николай Иванович, я никак не успею через полчаса.

— Тогда подъезжай ко мне прямо в гостиницу! Я тебе классные подарки привез!

Сохранить насмешливое хладнокровие не удалось — в который раз за сегодняшний день предательски задрожали губы:

— Не нужны мне ваши подарки! Слышите? Не нужны! Я вам все верну! Все-все! И не звоните мне больше! Не звоните мне больше никогда!

— Татьяна, что с тобой?! Что у тебя случилось?! Ты пла..?

Истерически всхлипнув, она отключила мобильник.

7

В распахнутую форточку ворвались две гудящие жужелицы, пронеслись по пыльной берлоге и в поисках поживы устремились на кухню. Форточка была захлопнута, шторы задернуты, дверь закрыта. Антикварный диванчик заскрипел, застонал. Или это она сама застонала?

Ночь в поезде всегда была испытанием бессонницей, но обычно не давало уснуть радостное волнение. Вчера на верхней полке плацкартного вагона, впиваясь зубами в казенную подушку с сырой наволочкой, она еле сдерживала рыдания, — прокричав «не звоните мне никогда!», она погрузилась в пустоту, в черную, беспросветную пустоту, откуда одной, без него, было уже не выбраться. Ведь все эти ужасные дни она только и спасалась, что «легкими» мыслями о веселом, сильном мужчине из другого, счастливого измерения. Страшными предпохоронными ночами, чтобы забыться, отправлялась вместе с ним в «путешествие»: намечала маршрут и, перечисляя в уме, как считают «овечек», города, моря, реки, горы, океаны, засыпала иногда даже раньше, чем корабль приплывал в какой-нибудь Сидней или Рейкъявик… Солнце купалось в море, и сумасшедше обаятельно улыбался загорелый капитан в белом кителе и белой фуражке с золотым «крабом». Морская форма шла ему необычайно.