Папа сказал очень хорошие, умные, проникновенные слова, но и они не могли примирить с происходящим. Папа не заплакал, а тупая Лариса принялась утешать его. Подлизывалась к научному руководителю. Заплакала одна Инуся, и то на секунду. Вытерла глаза фартуком и опять заулыбалась, раскладывая блины на тарелки докторам и кандидатам наук. За эти блины, картошку с селедкой, винегрет, за дешевые водку и вино, не достойные памяти Бабверы, сделалось больно до слез. Хотя вряд ли здесь кто-нибудь рассчитывал на мясо молодого оленя под соусом фламбе. Облысевшие, состарившиеся папины друзья, которые когда-то мечтали стать великими учеными, рассуждали о высоких материях, пели под гитару модные бардовские песенки, с поспешностью голодных накинулись на привезенные Жекой сырокопченую колбасу, буженину, ветчину, нарезанные экономной Инусей тонюсенькими ломтиками и разложенные на десертных тарелочках. Заслуженные артистки на пенсии, увидев колбаску, тоже страшно оживились. Забыли, по какому поводу сегодня застолье.

Шум нарастал, голоса становились громче и непринужденнее. Раздражала все крепче обнимавшая рука Павлика, его горячая нога, дыхание в щеку. Дальше терпеть эти гнусные поминки было немыслимо!

Старенькая гобеленовая подушка на диване в детской пахла домом, Бабверой, тоской, одиночеством.

— Тань, можно?

Притворив дверь, Павлик на цыпочка

х, словно боялся разбудить — зачем тогда, спрашивается, явился? — подошел к дивану и опустился на коврик, где сидел всякий раз, когда зачитывал своей повелительнице Танечке главу из учебника или объяснял сложную задачку по физике.

— Танечка, милая, любимая, прости меня! Пожалуйста, прости! Я не нарочно. Я, правда, не хотел. Просто нашло какое-то затмение…

В другое время этот детский лепет, пожалуй, и позабавил бы, но сейчас хотелось лишь поскорее выключить надоедливого Павлика, который за период тесного общения с великосветской дамой Сашкой Деминой выучился ползать на коленях, очень ловко целовать девушкам руки и обогатил свой лексикон идиотскими причитаниями «милая!», «любимая!», «дорогая!».

— Хватит, Павлик!.. Извини, но мне все это уже неинтересно.

За столом тем временем перешли к обсуждению вопросов политических. Злободневных. Разделились на два неравных лагеря. Упакованная Лариса, оттяпавшая у бывшего мужа, начальника какой-то газовой трубы, кусок этой трубы, пыталась возражать не очень трезвой тете Жене, возглавившей многочисленное радикальное крыло. Жека потрясала кулаками и, не слушая дуру Ларису, громко клеймила позором коррупционеров в верхних эшелонах власти. По ходу дела подлила себе водки: