— Народ! Выпьем за то, чтобы все эти заср… побыстрей передохли! Как говорится, темницы рухнут, и свобода нас встретит радостно у входа!

Очень уместный тост на поминках! Особенно насчет «передохли». И классику следовало бы знать получше.

В спальне, как назло, оказалась Инуся: сама, будто труп, бледная, со скрещенными на груди руками, лежала на Бабвериной аккуратно застеленной кровати. На скрип двери сразу встрепенулась.

— Что-нибудь нужно? Я сейчас приду. Устала очень.

— Ничего не нужно.

— Тогда иди, полежи со мной.

Искать себе иное пристанище не осталось сил, но Инусина рука, проскользнувшая под плечо, и поцелуй, пахнущий винегретом, заставили отодвинуться на самый край.

— Что с тобой сегодня, Танюша?

— Ничего.

— Ты всех ненавидишь, дружочек?

Невозможно было поверить своим ушам! Как сумела Инуся так точно определить то чувство, которое весь день не давало дышать? Наверное, втайне она тоже страдала. Сдерживаемые весь день слезы хлынули ручьем.

— Инусь, и ты всех ненавидишь?

— Нет. Не плачь, дружочек! — Инуся нежно гладила по волосам, шептала слова утешения, а у самой по щекам катились слезы. — Тебе кажется, что все переживают меньше, чем ты, и тебе обидно за Бабверу? Ведь так?

— Да.

— Это потому, что ты ее очень любила. Нечто похожее происходило со мной, когда хоронили маму. Бабушку Нину. Но я больше всех ненавидела себя… за то, что я ничтожная, нищая, что у меня нет денег на достойные похороны. О господи! — Судорожно всхлипнувшую Инусю было невыносимо жалко, но она умела жалеть еще сильнее. — Не надо плакать, дружочек! Похороны — это внешнее. Я понимаю, ты еще маленькая, у тебя все чувства острее, но ты не должна ни на кого обижаться. Остальные не могут страдать так, как мы, это было бы противоестественно. Поверь мне: все, кто пришел сегодня, искренне любили Бабверу.

— Зачем же они там смеются?

— Во-первых, они не смеются, просто громко разговаривают, а во-вторых… — Теплыми ладошками вытерев щеки своей маленькой Танюшке, Инуся заглянула под мокрые ресницы и тихонько засмеялась. — Вот, что я расскажу тебе! Лет пять назад мы с Верой Константинной ходили хоронить Софу. Помнишь толстую Софу из пошивочного? Она была совсем одинокой. Театр, конечно, никаких поминок не устраивал, и мы из крематория приехали сюда, к нам. Тетя Шура Пантелеева, Алька Недодушенная, Настя и еще две старушенции. Выпили, поплакали, и Бабвера со свойственным ей юмором стала рассказывать, как Софа шила ей «шикарные» туалеты. Тетка она была очень славная, но волынщица невозможная. Все тянет, тянет. Завтра-послезавтра. В самую последнюю минуту Вера Константинна примчится к ней, а Софа, творческая натура, умудрилась присобачить на платье какой-нибудь немыслимый бант или отделать юбку кружевами. Вера Константинна злится, а Софа басом: «Верунь, ты ж заслуженная артистка! Ты должна одеваться шикарно!» Мы хохотали весь вечер, и Бабвера сказала: «Вот и я когда помру, не вздумайте, девки, рыдать! Я и так знаю, что вы все меня любите».