— Почему ты плачешь?

— Потому что я ужасно глупая!

— Ну-ну, не придумывай. Никакая ты не глупая. В принципе нормальная, хорошая девочка. Если, конечно, ты не совершила ничего шибко криминального.

— Не шибко… Просто влепила Кириллу по физиономии, когда он полез целоваться. А он, представляете, заломил мне руку и толкнул изо всех сил!

Вместо слов негодования или утешения над склоненной повинной головой послышалось ироничное хмыканье.

— Что вы смеетесь? Нет, чтобы пожалеть!

— Да не смеюсь я. Хотя, вообще-то, смешно. Если представить. Детский сад!.. Э, э! Не вырывайся, ей богу, я жалею! — Прижав к себе так, что и не вырвешься, чтобы выразить свое возмущение, он начал усиленно жалеть: гладить по волосам, высушивать горячими губами слезинки и целовать в ухо, нашептывая: — Тише, Танечка, не плачь, не утонет в речке мяч… Ручка болит? Или маленькой драчунье жутко обидно?

— В основном «или»… Но и больно тоже. Очень! Кажется, я прилично разодрала ногу, когда полетела со ступенек.

— Где?!. Ой-ё-ёй! Что ж ты сразу-то не сказала? А вдруг гангрена? Жалко будет, если оттяпают такую хорошенькую ножку!

Ссадина на коленке загудела, когда ее коснулся мужской носовой платок, в преувеличенно жаркой суете политый виски. «Раненая» здорово повизгивала. Охала и, сцепив зубы, издавала стоны, потому что после каждого взвизгивания, стона, оханья и «ой, мамочка!» стоящий на коленях Колючкин, очень трогательный в роли доброго доктора, дул на царапины и целовал синяк на бедре.

— Ладно уж тебе, не хнычь. Подумаешь, упала! Вот я один раз упал так упал!

— Да, вы рассказывали. Со слона.

— С какого слона?.. А-а-а… Не, со слона, это что! Я как-то раз с Эйфелевой башни загремел. Фью — и в лепешку!

— Но, в принципе, в Париже вам очень понравилось?

— Угу… Особенно в Доме Инвалидов.

Шутник поднялся с коленей, начал бинтовать полотенцем вывернутую руку, и в глазах снова потемнело от боли: сила-то богатырская!

— Дайте мне, пожалуйста, еще виски. Кажется, я опять теряю сознание.

— Смотри не наклюкайся с непривычки… Ох, чует мое сердце, придется мне бежать за бутылкой.

Несчастная рука покоилась в рукаве коричневого халата, хранящего волнующие парфюмные пристрастия своего хозяина — морскую свежесть со сладкой, многообещающей «ноткой». Дурная голова утопала во взбитых подушках. Так хорошо! Но было бы значительно лучше, если бы милый доктор прилег рядом, а он зачем-то направился к двери.

— Куда вы?