После 1953 года у нас появился интерес к собственной истории и, самое главное, появилась возможность ею заниматься[498].

Кризисные 1940-е и послевоенное начало 1950-х годов отмечены признаками конца сталинского СССР как экономической и идеологической вселенной, конца сталинского социализма[499]. Вся страна в рабочих коллективах, университетских аудиториях и школах еще зубрит его работы по языкознанию и политэкономии, но они, в отличие от сталинских довоенных интервенций, уже оставляют по себе впечатление утраты реальности. В этой теологии логос еще какое-то время действует, но бог уже давно умер. Смерть Сталина, произведя немыслимой силы потрясение в населении едва ли не половины планеты, не стала, как ни странно, событием в официальной репрезентации, и даже грандиозный проект документального кино, заготовленный как выражение общесоюзной и планетарной скорби по вождю, уже полностью законченный, был сразу после его похорон положен на полку и не демонстрировался никогда[500].

Однако ортодоксальный марксист Лифшиц, который провел жизнь в идеологических «дискуссиях» и сам активно поучаствовал в чистках, заблуждается, полагая, что беспамятность и безысторичность социалистического общества есть результат одного только несправедливого запрета, политической ошибки, которую можно исправить другим запретом. Платонов обладал большей зоркостью. Его счастливая женщина Москва Честнова относится к жизни по-честному: она не хочет от жизни никакой прибавочной стоимости, никаких заслуг или наград за честный труд; она не хочет излишков ресурсов в виде прошлого для себя и не оставит после себя ни наследства, ни наследия; наоборот, она хочет «изжить тайну своего существования» до последней капли, как чистую временную полезность, а когда эта полезность будет исчерпана – уйти без остатка и без промедления, «потухнуть вовремя лампой над чужим поцелуем»[501]. Именно Платонов понял антропологическое состояние социалистического человека как политэкономию и тем самым оказался более проницательным марксистом, чем ортодоксальный марксист Лифшиц. Отношение Москвы Честновой со временем, ее антиисторическое существование в истории для Платонова не политическая игра идеологической надстройки, но базовый человеческий феномен, фактор политэкономии социализма.

Политэкономия социализма – самый загадочный раздел марксизма-ленинизма, слабое звено в цепи советской идеологии. Являвшаяся основополагающей по этому вопросу работа Сталина «Экономические проблемы социализма в СССР» вызывала и вызывает недоумение[502]. Написанная для доклада на XIX съезде партии, накануне которого Сталин готовил новые чистки, после его смерти она, как и монументальный мемориальный фильм о его похоронах, оказалась на полке. При этом речь Сталина из советского дискурса не испарилась полностью, хотя сократилась до анонимных цитат, которые с небольшими изменениями перемещались из года в год из одного партийного документа в другой, из одного советского режима в другой[503]. В этом легко убедиться, сравнив малоизвестный читателю 1960–1980-х годов текст последней сталинской книги с партийными документами и официальными речами на последующих съездах партии или со статьями по экономике социализма в главном источнике советского знания – «Большой советской энциклопедии». Не упоминая имени Сталина как теоретика экономической теории социализма, эти документы воспроизводят тезисы его труда за исключением одного, уже совсем невозможного с точки зрения реальности: о переходе от денежного товарного обмена к прямому продуктовому обмену в период зрелого социализма. По иронии экономической истории, именно этот тезис реализовался, вывернувшись наизнанку, когда социалистическая экономика агонизировала в 1980-е годы, в эпоху бартера и блата и за деньги купить ничего уже было нельзя, но по знакомству, «прямым обменом», можно было достать очень многое.