«И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим»[519]. Конец истории и запрет на историческое сознание: наступает «вечное сегодня», когда, как вспоминал Лифшиц, «нужно было иметь плохую память».

Подобный жест замораживания Сталин повторил и в последней своей работе – «Экономические проблемы социализма в СССР», отменив антагонизм и конфликт противоречий, эту основу основ марксистской диалектики. Тогда как борьба «непримиримых противоречий» разрывает капиталистическую систему, при социализме мирно сосуществуют «противоположности неантагонистического характера», устранимые путем планирования. Двигатель капиталистической экономики, закон прибавочной стоимости здесь превращается в «основной закон социализма ‹…› обеспечения максимального удовлетворения постоянно растущих материальных и культурных потребностей всего общества»[520]. Это достигается не в конкуренции, но мирным социалистическим соревнованием, и не за счет эксплуатации, но благодаря сбалансированным хозяйственным решениям партии и правительства. Подобно тому, как имя «вода» полностью соответствует своему веществу и нет никакой необходимости или потребности в изобретении новых слов для ее наименования, так и производственные отношения в СССР полностью соответствуют «характеру производительных сил», тем самым отвечая экономическому закону, который получил у нас (в СССР) «полный простор» и свободу от противоречий[521]. Потребность удовлетворена, необходимость преодолена, стоимость как категория обмена становится избыточной: скоро наступит коммунизм, и люди перейдут к прямому обмену продуктами без посредничества денег, которые и при социализме уже ограничены в своей власти и не служат никаким целям, кроме хозяйственных расчетов. В качестве иллюстрации Сталин утверждает, что «зерновая проблема, считавшаяся ранее наиболее острой и серьезной проблемой, с успехом решена окончательно и бесповоротно», тогда как вся страна стоит в бесконечных очередях за хлебом.

Похороны Сталина были запечатлены советскими кинодокументалистами в уже упомянутом выше эпическом полотне «Великое прощание» (1953). Скорбь советских граждан в нем выражалась в красивых tableaux vivantes, как бы навеки застывших в скульптурных позах, организованных в монументальные группы в соответствии со сталинской номенклатурой субъектов – мужчины и женщины, рабочие и колхозники, представители вооруженных сил и советской интеллигенции, разных народов многонациональной родины. Сергей Лозница собрал свой фильм из огромного объема отбракованного создателями отснятого материала[522]. В этом отринутом материале вместо неподвижных траурных поз мы видим не представителей общественных групп, но бесформенное «население», которое сплошным потоком протекает сквозь объектив камеры, мимо неподвижного тела в гробу – верховного и в сущности единственного означающего всей символической вселенной коммунизма: недифференцированная, готовая захлестнуть все вокруг и сама захлебнуться в массовой панике человеческая жижа, как будто та самая «вода», отринув раз и навсегда присвоенное ей название. Сталинская статуарность превращается в бесформенные потоки толп, как будто сама застывшая в своих формах сталинская модерность растекается и превращается в «текучую современность»[523]. Перед нами похороны сталинской ойкономии и появление на ее месте нового порядка – так называемого позднего социализма. Это социализм иного склада, социализм, который называется «поздним», потому что он «опоздал», пережив свою идеологию (Агамбенову «Славу песнопений») и свою экономическую (ойкономическую) теологию, то есть ту, в соответствии с которой управляется и его, социализма, реальность, и ее символическая репрезентация, ее образ[524].