О разжижении сталинской теории стоимости: изобретение «идеального» и возвращение ценности

О разжижении сталинской теории стоимости: изобретение «идеального» и возвращение ценности

В одной из предыдущих глав, обсуждая реставрацию в плане ее революционных интенций по институированию нового начала для отсчета времени, я писала и о том, что в реставрационном воображении, характерном для эпохи революции вообще, это «начало» – исходное и подлинное состояние вещей – можно достичь путем радикальной расчистки артефакта от всего «наносного» и «ложного», образовавшегося в результате позднейших «искажений». Согласно этому взгляду, чтобы приобщиться к истинному существу произведения, нужно его освободить от всего, что составляет следы прожитого этим произведением времени, следы всех постигших это произведение исторических перипетий. Несмотря на классовые и эстетические противоречия между большевиками и деятелями охраны памятников в начале советской истории, эта повестка «расчистки от всего чуждого» в политике реставрации отвечала и пафосу пролетарской революции с ее программой разрушения «всего мира насилья» до основания.

«Освободить» от «искажений» – значит также и «освободить» от накопленного в практике и заведомо нежелательного исторического опыта. Схему, подобную этой, мы находим в еще одном дискурсе, который также объединяет в себе идеи революционного преобразования с идеями восстановления, воссоздания, возвращения из небытия. Я имею в виду теоретические работы и практику дефектологов 1920-х годов по обучению слепоглухих детей и воспитанию их как образцовых «нормальных» советских граждан[525]. Здесь идеи и поэтические образы реставрации и революции, но в еще большей степени – реставрации как революции, получают поразительное по авангардному духу, пафосу социального равенства и просвещенческой фантазии воплощение. Получив такого запущенного, тяжелого инвалида-ребенка для обучения в закрытой школе-клинике, дефектолог сначала подвергал его поведение своеобразной «расчистке», суровой дисциплиной отучая от привычек родного дома и родительской заботы. Ребенка «освобождали» от памяти всего ранее окружавшего как от вредных пережитков отсталости и темноты; погружали в стерильную изоляцию, «ради его же блага» пресекая попытки сопротивления или побега. Когда ребенок покорялся педагогическому насилию и снижал агрессию, его считали готовым к педагогической работе по обучению, воспитанию и адаптации «дефектной» детской личности к нормам правильного советского поведения.