Собственного единственного сына и наследника доверил он заботам безалаберных халтурщиков. Следовало ему знать, что халявный сыр бывает только в мышеловке, но он все же повелся на сионистские идеалы и на веру в соплеменников. Как можно было быть таким наивным патриотом? Нога его сына никогда больше не ступит на землю израильскую, ни единой копейки не пожертвует он больше ни одной еврейской организации, и не зря, ох не зря процветает антисемитизм, поскольку жиды всегда были и останутся жидами, а мудрые народы Запада всегда это знали и чуяли. Жидовщину, кричал господин Литманович, не истребить из евреев никому и никогда, даже такому человеку, как он, сам господин Литманович, жизнь положивший на улучшение репутации евреев России и окрестностей, но все бессмысленно, бесполезно и коту под хвост. Следовало, следовало ему понимать, что евреи, сбежавшие за границу, трусы и выродки, не способные ни на что толковое в собственной отчизне, да и здесь не способны, что вполне предсказуемо, собственно говоря, если пораскинуть мозгами.

Пусть знает Фридман: то, как обращались здесь с его отпрыском, как превратили жизнерадостного и яркого юношу в запуганное и несчастное существо, которое не нашло никакого иного выхода, кроме как пить горькую, дойдет до высших инстанций. Пусть Фридман не сомневается: завтра же до самого всесильного Иакова Вольфсона дойдет, основателя и главнейшего директора программы “НОА”, которому нанесет он, господин Литманович, личный визит и разнесет всю дирекцию в пух и прах, камня на камне не оставит, пока не восстановит справедливость.

А потом, гори оно все огнем и синим пламенем, пойдет он, господин Литманович, сегодня же вместе с сыном своим Артемом в первую попавшуюся православную церковь, да хоть в ту, что на Русском подворье, и обратится, мать вашу всех, в христианство. И так давно пора.

На каком-то этапе Семен Соломонович перестал отвечать. Молча слушал и покорно кивал. Я сама видела, потому что когда Берта ворвалась в общежитие и рассказала, что происходит, все тут же высыпали наружу, и я тоже высыпала. Подоспела к финальным репликам.

Фридман был белым как штукатурка, а папа Арта обращался к нему на “ты”, и дело было вовсе не в израильской нелюбви к официозу и формалиозу. То было совсем другое “ты”.

– Весело вам живется, пионеры-сионисты? – посмотрел на нас господин Литманович, когда выкачал из Фридмана все оставшиеся права, и погрозил нам кулаком. – Не пороли вас достаточно в детстве ваши папки и мамки, совсем страх потеряли. Угостить бы вас ремнем, знали бы, как своего товарища шестерить.