– Прошу вас, не разговаривайте неподобающим образом с детьми, – пришел в себя Фридман, – это неуместно.

– Да посмотри ты на них! – снова заорал папа Арта. – Какие они дети? На них целину поднимать можно. Жиреют тут на твоих харчах. Их бы на малолетку заслать, научились бы уму-разуму, вместо того чтобы в твоем санатории прохлаждаться. Но и Артемка тоже хорош – не умеет за себя постоять и пить не умеет. Дохляк он, баба. Не вырастил я из него мужика – значит, сам виноват. Ну, ничего, ничего, все поправимо.

Мне неизвестно, удалось ли господину Литмановичу разнести дирекцию программы “НОА” в пух и прах и обратиться в христианство в тот же день, но Арт больше в Деревне никогда не появлялся. Папаша его закидал все сыновние пожитки в чемоданы и отправился восвояси, хлопнув дверью черного джипа.

Мы глядели ему вслед со смешанными чувствами, но почему-то ни злорадства, ни облегчения среди них не было. Даже Аннабелла выглядела немного расстроенной, хотя я уверена, что и она, как и все мы, сожалела не столько о человеке Артеме Литмановиче, по которому страдала когда-то до потери пульса, ума и разума, сколько об утерянном звене цепочки, которая никогда больше не будет цельной и в которой отныне и навеки образуется кусочек пустоты.

Поскольку я была уверена, что к этой новообразующейся пустоте я тоже руку приложила, мне было не по себе. Хотелось попросить у Артема прощения за то, что я унизила его и испортила его репутацию и положение в обществе, написав у него на лбу “зона”, но знала, что этому не суждено случиться. Я лишь вцепилась покрепче в руку Натана и пыталась вообразить, как будет выглядеть наша группа без Арта, а сердце щемило. Ведь когда исчезает человек, которого ненавидишь, ты лишаешься чего-то жизненно важного. Впрочем, я давно уже не ненавидела Арта, я скорее его жалела.

Один из членов группы нас покинул, не попрощавшись, а вместе с ним покинула нас и уверенность в нашей неприкосновенности и сохранности. Получалось, что каждый из нас мог вот так вот взять и исчезнуть, по велению высших сил или собственной дурости. В нашей иллюзорной групповой броне появилась брешь.

Я поняла, между прочим, что все чаще и чаще мыслю в личном местоимении первого лица множественного числа. Меня самой становилось все меньше. “Нас” становилось все больше.

Но истинная катастрофичность последствий этого происшествия открылась лишь пару дней спустя.

Сперва мы боялись, что домой в Чебоксары отправят и Мишу, за пьянство. Но Мишу домой не отправили, а вместо этого пролетел слух, что кого-то из членов нашей воспитательской команды увольняют. Слухи в Деревне никогда не оказывались беспочвенными. Программа “НОА” была очень иерархическим предприятием: над каждым директором возвышался другой директор, и никто не был защищен от высшей силы. Каждый человек может взять и пропасть.