Но хуже всех реагировал Натан. Его чуть ли не трясло, и он был первым, кто поинтересовался причиной ее ухода, потому что его не удовлетворило формальное объяснение: “В жизни каждого человека наступает пора двигаться дальше. Я понимаю, чем чревато покидать вас в середине года, но я ухожу не потому, что мне здесь с вами плохо, а потому, что в другом месте мне тоже будет хорошо. Я вас всегда буду помнить”. Не приходилось сомневаться, что речь продиктовала психолог Маша, когда взяла себя в руки и вспомнила о своих профессиональных обязанностях.

– Вас что, из-за Арта уволили, Милена Владимировна? – спросил Натан Давидович. – Давайте называть вещи своими именами.

А потом буквально слово в слово повторилось то, что я уже слышала в кабинете здания директоров и начальников, только действующие лица были другими, а все остальное то же самое – и про личное, и про общее, и про правду, и про ложь.

Натан негодовал и требовал истины и чтобы к нам не относились как к младшей группе детского сада. Остальные взрослые пытались сгладить углы, а Милена терялась и краснела, находясь в лихорадочном поиске корректного ответа.

– Вместо того чтобы буянить, – обратился к Натану Тенгиз, – ты лучше скажи Милене, что будешь по ней очень скучать, что тебе ее будет сильно не хватать и что ты очень опечален ее уходом.

– Это и так очевидно, – буркнул Натан.

Тут расплакалась Милена. Берта и Соня бросились ее обнимать, а кавказские девчонки принесли ей три стакана воды.

В тот вечер мне, как и Фридочке, показалось, что в Деревне уделяют слишком много неоправданного внимания прощаниям и что сам процесс от этого размусоливания слез и соплей становится намного болезненнее, чем если бы просто взяли, встали и ушли. Если бы моя семья в течение недель перед отъездом со мной прощалась, я бы ни за что не смогла уехать. А так все до последнего дня делали вид, будто ничего не происходит, и уезжать было легче.

А еще я приревновала Натана к Милене. И хоть головой понимала, что ревность моя ничуть не оправданна и что с таким же успехом Натан мог бы ревновать меня к Тенгизу, как известно, сердцу голова не указ.

Вероятно, сердцу Натана голова тоже не указывала, потому что в последующие дни с ним совершенно невозможно было общаться, он весь превратился в комок нервов, и единственная тема для разговоров, которая была с ним доступна, – это охаивание Деревни, программы “НОА” и всех к ним сопричастных. А особенно хотелось Натану охаивать ни в чем не повинную Веред, учительницу Танаха, временно сменившую Милену на посту нашей классной руководительницы. В этом благородном деле Натана с радостью поддерживала Алена, и они часами могли сравнивать Милену с Веред не в пользу последней, пародировать ее плохой русский, потом злобно ржать, жаловаться на то, что она занижает оценки, а затем обсуждать мифические другие школы, в которых нормальных училок стопудово не увольняют, потому что они на вес золота, а все остальные – просто глупые дуры, которые зазубрили наизусть учебники и ни в чем больше не шарят.