– Что?

– Отцу не нужен партнер в виде матери?

– Конечно нужен. Ло тов эёт а-адам левадо. Не хорошо быть человеку одному. Но я не ищу… Слушай, Зоя, не тяни меня за язык. Он у меня всегда развязывается в твоем обществе. Это не комильфо.

– Это никакая не иллюзия, – сказала я. – Это реальность. Если человек тебя понимает, как родной, зачем от такого отказываться?

Вообще-то я имела в виду Милену. Но слишком поздно спохватилась, так что я не знаю, как понял меня Тенгиз.

– Слабый я человек, – сказал он, – и бесчестный мужчина. Настоящий мужчина никогда бы не позволил женщине жертвовать собой ради него.

– Ты так говоришь, потому что ты грузин, – сказала я, и больше никаких границ между мной и моим мадрихом, казалось, не осталось. – У вас какие-то древние понятия о чести и о мужчинах. И о женщинах тоже. Милена просто тебя опередила. Что же тебе, по-твоему, теперь делать? Писать этой комиссии, чтобы и тебя уволили? Кому будет хорошо, если вы оба нас бросите?

– Я так говорю, – возразил Тенгиз, – потому что некуда мне идти. Не буду я никому писать. На самом-то деле Милена очень хорошо меня знает. На самом-то деле она меня спасла.

Я могла бы страшно обрадоваться таким словам, но этого не произошло, потому что они прозвучали обреченно. Мне стало невыносимо грустно. Настолько, что я вздохнула глубоко, чтобы не задохнуться от тоски, и закашлялась от дыма очередной зажженной сигареты.

– Как это некуда? Почему некуда? На мадрихов всегда большой спрос. Тем более на таких, как ты.

– Да-а-а, – мечтательно протянул он. – Вот как раз из Кадури на далеком севере двое сразу уволились. Не выдержали. Их начальница в отчаянии.

– Ты за нас не бойся, – в порыве альтруизма сказала я. – Если хочешь, переходи в Кадури на далекий север, мы справимся, честное слово.

Раздалось нечто, отдаленно похожее на смешок.

– Ничего смешного. Мы правда сильные. Сильнее, чем кажется на первый взгляд. Раз мы сумели с родителями расстаться, значит, сможем и с тобой. В конце концов, мы только полгода знакомы, всего ничего. Мы ведь, по сути, друг другу никто.

Я и сама не понимала, на кой ляд взялась уговаривать Тенгиза уволиться, причем с таким истинным намерением, совершенно забыв о себе. Странно все это было.

– Никто… – повторил Тенгиз. – Не могу я уйти из Деревни. На роду мне написано здесь работать. Роковая должность.

И кивнул неопределенно, видимо обозначая направление, в котором находились ворота с охранником.

Ужасно это прозвучало. Ужаснее некуда. А еще – обидно. И это говорил он мне, ученице в проекте, побуждающем детей уходить из родных домов неизвестно куда.