– Я бы не знала, что о тебе писать, – еще раз призналась я. – Я мало что о тебе знаю.

А он сказал:

– Я думаю, дело в том, что ты просто еще не придумала мне имя.

Имя? Разве я могла дать ему имя?

– Имя не важно, важно, чтобы герой был хорошим, не держащим зла, умеющим прощать. А ты уже такой человек, – заверила я его. – Это я точно знаю.

– Имя – это самое главное, – сказал он.

А потом облака вдруг застыли в небе, как в стоп-кадре, и ветер перестал скрипеть в ветвях. Не тишина то была, а беззвучие. В черных зрачках напротив разверзлись провалы. И в эти бездны полетел весь мир, все прошлое, будущее и настоящее, все вещи, которые невозможно было починить, залатать или исправить, все фантазии, иллюзии и все мое воображение. Ничего там не было, ничего, кроме голой правды. Все когда-нибудь заканчивается. Всему приходит конец. Время в Израиле бежало быстро, намного быстрее, чем в Одессе. Совсем скоро мы поднимемся с земли, и каждый пойдет по своим делам. Совсем скоро мы расстанемся. Совсем скоро я стану взрослой. Совсем скоро каждый пойдет по своей дороге. Но я не испугалась. Такая правда наделяла смыслом именно этот момент. Единственный и никогда больше неповторимый. И я возьму его с собой, пронесу в памяти до самого конца. Начало марта. Иерусалим. Трава. Холодный ветер. Облака. Мадрих. И аж два месяца до шестнадцатилетия.

– У каждой истории должен быть конец. В ином случае не следовало все это затевать. Я приду к финалу. Ты меня туда проведешь. А я – тебя, – сказал Тенгиз.

– Обещаешь? – спросила я на всякий случай, хоть и ничегошеньки не поняла.

– Я же специалист по финалам. – Тенгиз поднялся с земли. – Когда что-нибудь плохо кончается, следует обращаться ко мне. Вставай, идем второй раз ужинать.

– Подожди, – попросила я. – Я хочу запомнить.

Мой мадрих послушно опустился обратно на землю и принял ту же позу, в которой находился несколькими минутами прежде: скрестил ноги по-турецки, покрутил в руках пачку “Лаки Страйк”, повернул голову в ту сторону, где находилась будка с охранником. На белой толстовке на груди было написано: “Деревня Сионистских Пионеров”. На нем были темно-синие джинсы, черные найковские кроссовки, а на шее болтался вязаный шерстяной шарф.

Высоко над ним, над кронами деревьев с приколоченными листьями, в черном небе пролетали рваные облака.

– Мне следует попросить прощения у Милены, – сказал Тенгиз, – и поблагодарить ее от всего сердца. Иногда я веду себя как кретин.

– Ага, – согласилась я.

Глава 32 Пурим

Глава 32

Пурим

В середине марта Милена покинула Деревню, но прежде устроила отвальную. Принесла кексы, чипсы, газировку и цветные драже. Только шариков не хватало, чтобы окончательно перепутать прощальный вечер с днем рождения. Впрочем, музыки тоже не было. Когда Милена произносила прощальную речь, все девчонки рыдали, кроме Аннабеллы, и даже Миша из Чебоксар пустил скупую слезу.