В такие моменты Натана Давидовича было трудно узнать – от его жизнерадостности и трезвости мышления не оставалось и следа, а чувство его юмора опускалось ниже уровня моря, и когда я смотрела на него под таким углом, мне с ним не то что целоваться не хотелось, а даже за уроки вместе садиться казалось неприемлемым, потому что это был какой-то чужой субъект, в котором меня раздражало все, начиная с очков и заканчивая застиранными футболками. Но потом это проходило, и я опять узнавала того, которому призналась в любви на иврите и с которым чуть не переспала, потому что у футболок был знакомый запах Натана Давидовича.

Мне же не хотелось охаивать Деревню, потому что, во-первых, лично мне она ничего плохого не сделала, а во-вторых, казалось, что если я присоединюсь к охаиванию, все положительные чувства по отношению к жизни вне дома, которые я успела накопить за полгода с лишним, испортятся или потеряются, а мои шизоидные линии, от которых, как я была убеждена, я практически избавилась, вернутся.

Ведь мне теперь очень даже нравилось общаться с людьми, целоваться, называть вещи своими именами, делиться своими мыслями, идти на контакт и даже играть в бутылочку. В какой-то момент, непонятно в какой именно, все это стало нравиться мне гораздо больше, чем гордое одиночество, и даже больше, чем мое собственное воображение, а когда я вспоминала годы, проведенные в домашнем чулане, мне становилось дурно и даже немного страшно.

Из-за этого у меня напрочь отпала охота возвращаться домой, и когда пришла весна и планы на лето для всех стали зримыми и ощутимыми, когда все принялись отсчитывать месяцы и недели до отлета, а некоторые – даже дни, первым делом каждое утро зачеркивая очередной квадратик в календарях, пришпиленных к доскам над кроватями, я с ужасом думала о том, как зайду домой, увижу чулан и мигом перепревращусь в такую, какой всегда была, как Золушка, когда часы пробили двенадцать.

– И какой ты всегда была? – спросила психолог Маша, когда я, несмотря на то, что мне было стыдно и совестно расписываться перед ней в своей недолеченности, попросила у Тенгиза назначить мне с ней встречу после пуримского маскарада.

Точнее, все было не совсем так. Не я попросила назначить с ней встречу, а Тенгиз предложил, а я с затаенной радостью согласилась. А Тенгиз предложил, потому что на пуримский маскарад я переоделась в неизвестночто.

– Господи, во что это ты нарядилась? – спросила меня Аннабелла, тоже переодетая в непонятночто.

– Это ты во что нарядилась? – вопросом на вопрос ответила я, потому что костюм у Аннабеллы был скорее отсутствием наряда, чем его наличием.