– Что это такое? – удивилась я.

– А ты не знаешь? Ну да, неудивительно, потому что это не книжка, а мюзикл.

– Я не дура. Я смотрела мюзиклы.

– Какие мюзиклы ты смотрела, кроме своих “Гардемаринов” и “Мушкетеров”?

Он что, издевается? “Гардемарины” ни в коем разе не мюзикл, а тем более “Мушкетеры”. Но я все равно задумалась.

– “Юнона и Авось”.

– Это не мюзикл, а рок-опера. Никаких мюзиклов ты не смотрела. Знаешь что, Комильфо, твой выбор литературы в последнее время оставляет желать лучшего. Ты до ночи читаешь “Идиота”, а потом при подъеме тебя не добудиться. Или вот скажи мне: какой нормальный человек способен хоть что-то соображать на уроках геометрии, если на переменах он погружается в сартровский ад?

Откуда он знал, что я читаю? Но он все про меня знал, это я давно поняла.

– По правде говоря, удивительно, что у тебя проходной балл по математике. Я заодно сообщу твоим родителям, что это не чтиво для подростков. Пусть запретят тебе Сартра, раз я не в силах.

Вечно, вечно у взрослых двойная мораль. Сперва они похищают детей из родного дома в чужие страны, а потом заявляют, что Сартр им не по возрасту. А израильтяне так вообще побили все рекорды лицемерия: в восемнадцать лет они вручают девчонкам оружие и отправляют в армию, но считают, что в шестнадцать они не способны понять Достоевского.

В Советском Союзе хотя бы отсутствовали двойные стандарты во всем, что касалось интеллектуального просвещения и эрудиции. И какое отношение имеет мое чтиво к моему нынешнему экзистенциальному состоянию?

– Что ты мне зубы заговариваешь?

– А чего ты хотела? Поныть о том, как вы в очередной раз поссорились с Натаном Давидовичем? Можешь поныть, если хочешь, я послушаю.

И Тенгиз картинно принял позу роденовского мыслителя. Этот памятник я никогда вживую не видела, но давно мечтала.

Странно, но ныть мне категорически расхотелось. Я прислушалась к себе, мысленно себя ощупала и поняла, что последние остатки вселенского ужаса развеялись и улетучились. Я снова была сильной, прочно стояла на земле – то есть сидела, и никакие внешние опоры мне не были нужны.

– Что же ты вынесла из Сартра? – спросил Тенгиз.

– За закрытыми дверями нет охранника, – ответила я, не задумываясь. – Да и двери, в общем-то, не заперты. Каждый свободен и может выйти, когда захочет. Но они все равно остаются. Им страшно выйти, потому что им кажется, что снаружи хуже, чем внутри. Но они заблуждаются. Они пленники своих страхов.

– И зеркал там нет, – сказал Тенгиз. – В том-то и проблема. Никто не отражается в глазах других. А людям необходимы отражения, иначе они очень одиноки. Людям необходимы свидетели. Необходимо, чтобы их видели и знали другие люди. Иначе они невидимки. А может, и вообще не существуют.